Проулок поднимался выше, карабкался на холм, а дома не успевали, оставаясь внизу, и только цепкие проволочные изгороди провожали их до середины подъема.

Рыжий подшерсток зимней травы покрывал круглую спину холма и стоял торчком, не поддаваясь быстрому ветру. Море здесь шумело негромко, но все сказанное ветер вырывал прямо изо рта и уносил.

— За верхом, дальше, там доты. Туда пойдем, — Вася махнул рукой в сторону огромной бетонной лепешки, пришлепнутой наискось через макушку холма.

Обойдя вросшую в землю крышу, спустились на несколько метров и вошли в просторную землянку с каменными стенами. Через круглые проломы внутрь смотрели полынные ветки, бились о камень стен.

— Черт! Это же от снарядов дыры!

— Ага.

Вася ушел за угол и загремел там. Витька ходил по приземистому помещению, смотрел в низкий потолок, перехваченный ржавыми балками. Слышал вой снарядов, что попадали вот сюда. Каково здесь было тогда?

— Иди сюда.

За углом на огромном плоском камне лежала картонка и стояли на ней серые стаканы, пара алюминиевых вилок. Вася сидел на камне поменьше. Витька подошел, сел на перевернутое мятое ведро, разглядывая на стене рисунок разноцветными мелками: длинный паровозик гусеницей и на открытых тележках-платформах — человечки. Под паровозиком надпись на латыни, длинное что-то.

— Это кто же рисовал? Вы? А писал кто?

— Не. Это из экспедиции дядьки тут сидели. Если дождь и неохота домой. Пели песни, на гитаре играли.

— Надо же, — Витька смотрел по сторонам, привычно ища взглядом тонкие шприцы, пустые бутылки. Бутылки были, валялись в углу. Шприцов не было.

— Ну, давай, рассказывай дело свое.

Василий сидел прямо, положив руки на картонку. И одной рукой, сгибая пальцы, царапал, сдирал заусеницы. Было так тихо, что щелчки ногтей о кожу слышны. Витька поморщился и мальчик сразу руку разжал, сунул в карман.

Смотрел прямо на Витьку зелеными Наташиными глазами и лицо его было мрачным, крепким лицом человека, все решившего для себя.

— Ты сказал, на рыбалку поедешь, сети вынимать. Поедешь?

— Если возьмут, поеду.

— Возьмут. Он уже хвастался Петрухиному бате, что ты на него работаешь.

— Так…

— Ага. Сказал, что теперь на него столичные работают. Ну и ладно. Он может тоже пойдет, за рыбой. Он щас нечасто ходит, потому что начальник. А ты его в бухте отведи в сторону, от всех, и там убей.

— Вася! Ты с ума сошел что ли? Ну как я человека убью?

Василий положил руки перед собой, зашуршав старым картоном. Сказал, глядя на кулаки:

— Не человек он.

Витька вскочил, загремело упавшее ведро.

— Тебе сестру жалко, ну да. Но ведь нельзя так! Пусть он сволочь, но нельзя человека взять и убить! Я не могу!

— Точно не можешь? — голос у Васьки задрожал и сорвался.

Витька замолчал и отвернулся к паровозику-гусенице. Увидел, вместо цветных тележек нарисованные неумело сугробы, и между ними багровые пятна начирканы грубо. Человечки, что ехали куда-то, размахивая палочками рук, уже не едут, а стоят кучкой сбоку, глядя на пятна, где до того лежали эти, закоченелые уже, которых увезла машина.

— Ну, бывает всякое в жизни, — охрипшим голосом сказал, — драки бывают, защищаться приходится.

Тонкий ветер свистнул над головами, проскакивая из круглой снарядной дыры в щель выхода.

— И нелюди бывают. Но когда они первые ведь, тогда еще куда ни шло.

Василий молчал.

— Надо бы тебя домой погнать и больше не говорить об этом! Или прекращай! Ну, хочешь, пойдем вместе, что у вас тут, сельсовет? Расскажем, что у него там и как.

— А знают все.

Витька не удивился, хотя хотел бы. Сел снова напротив, на холодный камень, тоже положил кулаки на влажный картон.

— Вась, ну неужто все? И молчат?

— Он следит за порядком. Так все говорят. Чтоб не хулиганили и много не пили. Тут все денег зарабатывают много. И его любят за то. И молчат. Он защищает от… от чужих.

— Любят, значит. И молчат…

Витька протянул взгляд по своим кулакам, через серо-желтый картон, к маленьким грязным кулакам и выше, на задранные рукава старой куртки, воротник свитера с распущенной сбоку кромкой, подбородок и полные, резко очерченные, как у Наташи губы. Блестели по щекам мокрые дорожки. Вася зажмурился, смаргивая слезы. Повторил настойчиво:

— Не человек он. Я показал бы, только ты ж на рыбалку. Я не успею. А ты бы завтра уже его убил. А не веришь.

— Ну ты расскажи. Кто он? Вампир? Оборотень? Расскажи, я и поверю. Наверное.

— Та! — Вася махнул рукой, — что оборотень. Оборотень же перекидывается, и бывает — человек. А про него… Я не умею рассказать. Это такое, надо смотреть.

Витька почти ухмыльнулся. Но вдруг вспомнил, как болтался над черным туманом кошмара, и уголок рта перекосила гримаса.

— Но если ты видишь, другие что, нет?