Инквизитор и я говорили о тех событиях только раз через много лет, незадолго до того, как он сам был арестован. Он подтвердил свою политическую миссию, свое понимание того, что жизнь мавра была необходимой жертвой, приносимой еще слабой общине, подтвердил необходимость единодушия и моего личного участия. В то время подобные события происходили по всему югу, мелкие представления с беспринципным манипулированием фактами ради того, чтобы люди почувствовали, что земля принадлежит им. Все это Инквизитор подтвердил. Но одно он не объяснил даже косвенно, и только позднее, вернувшись на гору, я смог подтвердить свои предположения. Он не говорил о том, что случилось после казни. Он не сказал, почему его ноги были мокрыми.

Вскоре после нашей последней беседы Инквизитора обвинили в сочувствии к alumbrados. [30] Это совпадало по духу с тем, что он сделал в день казни. Видите ли, то были те же самые поиски объяснений, что впоследствии привели его к ереси, что мотивировали его действия после смерти мавра. Он был из тех людей, кто должен объяснить все самому себе, объяснить даже мелкие явления, не влияющие на его политическую миссию или духовный рост. В некоторых отношениях он был ближе к мавру, чем можно было бы предположить. Один пытался объяснить мир через причины, другой через истории, но оба они были толкователями, стремившимися вносить ясность через повествование. Вероятно, именно поиски объяснений и возбудили возмущение моего народа, ибо, когда человек живет в темноте, свет, сияющий в доме соседа, раздражает безгранично. К концу своей жизни Инквизитор сам познал опасность ясности: ясность выставляет напоказ темные углы, в которых обитают господа вроде вас, милорды, ясность высвечивает недостатки ваших замыслов, ясность — служанка свободы, и сомнительная власть никогда к ней не благоволит. Ясность одновременно и стимул для слабых, и враг власть имущих.

Подозреваю, что именно поэтому за все те часы, что я был его пленником, Фактор ни разу не раздул огонь. В пещере было ужасно темно, что наверняка затрудняло его кровавую разделку, но он обошелся лишь одной слабой свечой, которую обмакнул в масло. Как я уже отмечал, он был бедным, жалким созданием и, похоже, понимал это. Отсюда и наслаждение, кое он получал от своей власти над людьми. Будь то взрослые должники или дети на пороге смерти, он извлекал выгоду из обстоятельств, которыми мог управлять. Чуть больше света в пещере, и его слабость оказалась бы выставленной напоказ. Темнота была его силой.

К тому времени я уже остро сознавал, что расчленение ягненка подходит к концу. Ножки свисали со свода пещеры, потроха были рассортированы и очищены, мясо порублено, окровавленная голова брошена в железную кастрюлю, хребет очищен от спинного мозга и разрублен. Наступала моя очередь. Связанный, подвешенный за ворот рубашки к торчащему из стены крюку, я ничего не мог сделать. Я располагал лишь даром речи, и, судя по ловкой разделке ягненка, времени у меня почти не осталось. Надо было извлечь максимальную пользу из того, что я имел.

— Меня будут искать, — сказал я нерешительно, опасаясь, что Фактор тумаками заставит меня замолчать, или заткнет рот кляпом, или, еще хуже, пустит в ход нож. Но Фактор улыбнулся мне.

Я уже рассказывал о той улыбке. Можете представить, насколько отвратительней она показалась мне в моем нынешнем незавидном положении. Учитывая испачканные до локтей кровью руки Фактора и свидетельства кровавой бойни по всей пещере, его улыбка походила на голодный оскал. И все же я увидел в его лице нечто вроде жалости. Я вовсе не собираюсь вызывать сочувствие к убийце. Этот человек совершил страшные деяния, и, хотя у его безумия, как и у любого безрассудства, была странная причина, он не заслуживал сочувствия. Однако в тот момент я верил, что он искренне жалел меня за наивность. Может, подобная жалость побуждала его и к другим убийствам. Безжалостно и бессмысленно убивая то, что он считал невинностью, он по-своему оберегал ее от разочарования и предательства.

— Так все они говорят, — сказал он тихо, с состраданием, от которого меня бросило в дрожь.

Безусловно, он говорил правду. Каждый ребенок, которого он убил, вероятно, питал безумную надежду на спасение. И хотя мои собственные слова тоже были правдивыми — меня непременно стали бы искать рано или поздно, — я знал, какими бесплодными были поиски в прошлом. Никогда ничего не находили. Дети просто исчезали. Мой случай был особенно безнадежным. В толпе мое отсутствие заметят не скоро, а если и заметят, то есть куча причин полагать, что я убежал. В конце концов, я был особым другом мавра. Все знали, что я продолжаю ходить в горы в одиночестве. И вполне объяснимо мое нежелание присутствовать на казни друга. Но в этом была для меня и надежда. Я еще не знал, как воспользоваться этим обстоятельством, но кое-что из бормотания Фактора во время разделки ягненка я понял: мое исчезновение должно было послужить, по крайней мере отчасти, укором Инквизитору, сигналом, что он казнил не того человека.

— Они подумают, что я сбежал. Они подумают, что я сбежал из-за того, что они сделали с мавром. — Сначала Фактор не понял скрытого смысла моих слов. Он лишь пожал плечами, как будто это не имеет никакого значения, но затем замер и пристально взглянул на меня. Воодушевленный, я продолжил свою мысль: — Они не узнают, что меня убили. Они не поймут, что не мавр убил других детей. Они не узнают, что казнили не того человека, что Инквизитор ошибся.

Повторюсь, я не знал тогда, что замышляет Фактор, но чувствовал, что моя единственная надежда — указать ему на изъян его плана мести. Теперь Фактор полностью осознал этот изъян, ибо тяжело осел на табурет, его улыбка сменилась выражением мучительного разочарования. Он стал похож на ребенка, чудовищно и незаслуженно обиженного. Однако вскоре он, похоже, нашел выход и опять улыбнулся.

— Ничего. Я подкину им часть твоего тела. Может, несколько частей. Нога тут, палец там. Немного твоей плоти в ведре у общественного колодца. Или еще лучше, твоя голова. Они не поверят, что ты сбежал без ног, не так ли? Или без головы. Ручаюсь.

Отличная логика, если учесть его безумие. Я должен был срочно что-то придумать. Оглядываясь назад, я понимаю, что желание Фактора убить меня явилось, пожалуй, самым вдохновляющим уроком диалектики, когда-либо мне преподанным. Иезуиты учили меня риторике, преподавали бесчисленные уроки ведения дебатов, но их соображения никогда не были столь убедительными, как соображения Фактора, и недостаток его методики с лихвой компенсировался мотивом. Уверяю вас, угроза расчленения тела способствует сосредоточению ума гораздо сильнее, чем победа в дебатах. Однако этому мне нет нужды учить вас.