— Боишься за герцога, дорогая жена? — с непроницаемым видом спросил он.

— За тебя, я не хочу, чтобы ты остался покалеченным или… мертвым.

— Премного благодарен. Должен сказать, что стреляю довольно хорошо.

«Много ли ты знаешь о разгневанных мужьях?» — вспомнила она слова герцога.

— О Боже…

— Ты закончила? — поинтересовался Теодор.

— Я умоляю тебя, не ходи на дуэль.

Теодор, как и герцог, чуть приподнял бровь.

— Невозможно, — ответил он так же, как и герцог.

«Опять мужская гордость, — в отчаянии подумала Эмма. — Откуда она только берется?»

— А любовника своего ты так же за меня просила?

— Я…

— А знаешь, — прервал он ее, — я почти поверил, что твой ребенок от меня.

Она растеряла все слова… Медленно опустилась в кресло.

— Но это твой ребенок.

Он мрачно улыбнулся и отвернулся, ничего не сказав.

— Я обманул тебя, — его голос внезапно разорвал тишину. — Дом, поместье, деньги — все принадлежит тебе. Мне только надо было как-то надавить на тебя. Завтра утром я отдам тебе все документы. В случае споров Клермонт и Понсонби подтвердят, что я совершил подлог. Джонас тоже. Без средств к существованию после моей смерти ты не останешься, если тебя это беспокоит.

Эмма грустно улыбнулась. Меньше всего ее сейчас беспокоили деньги. Но… она вдруг поняла, что Теодор говорит о смерти очень равнодушно. Он уже умер. И странное выражение в его глазах — пустота. Осталась только телесная оболочка. И в этом виновата только она. О, как хочет каждая из юных девушек, выходящих в свет, поймать какого-нибудь богатого распутного повесу в свои сети и перевоспитать его, каждая верит, что только она может пробудить в нем любовь… Она может гордиться собой: она совершила прямо противоположное. Даже хуже: она убила в Теодоре желание жить.

— Теодор, я сделаю все, что захочешь… Если хочешь, давай разведемся. Все, что угодно, только откажись от дуэли.

Теодор с ленивым интересом посмотрел на нее. Эмма сидела, склонив голову, а по щекам ее текли слезы.

— Интересно, — заметил он. В душе Эммы вспыхнула надежда, она взглянула на него, но не увидела в его лице ничего обнадеживающего, лишь холодную насмешку. Что еще она могла сделать? Только просить… И она встала на колени, схватив его за руку.

— Я умоляю тебя, откажись от дуэли.

Он выдернул свою ладонь из ее цепких рук, рассердившись.

— Встань, это не поможет, — сказал он и отвернулся. — Иди к себе. Оставь меня.

Эмма в отчаянии закусила губу и поднялась на ноги.

— И не вздумай завтра появляться на месте дуэли, если ты вдруг его знаешь, — приказал он. — Ты беременна, помни об этом.

Эмма кивнула, но Теодор этого не видел. Он неподвижно стоял возле окна и смотрел в темноту.

Подходящая романтическая обстановка для дуэли, отрешенно думал Теодор, поджидая ранним утром герцога на Клерифилдском поле. Солнце еще не взошло, туман, тишина…

Герцог приехал вовремя. Вслед за его каретой следовала карета хирурга. Клермонт холодно поздоровался, потом его секунданты подошли к Джонасу Хоупли, очевидно, вновь передавая извинения герцога. Теодор отрицательно покачал головой. Честно говоря, он не понимал уже, зачем эта дуэль, знал даже, что выстрелит мимо, но какое-то упрямство побуждало его пройти это до конца.

Секунданты проверили пистолеты и вручили их дуэлянтам. Когда герцог и барон стояли лицом к лицу, готовясь отсчитать по пятнадцать шагов, Клермонт сквозь зубы процедил:

— Эшли, я настоятельно прошу вас принять мои извинения. Между мной и Эммой никогда ничего не было, нет и не может быть. Эта дуэль — совершеннейшая глупость.

Теодор в ответ коротко улыбнулся. Что верно, то верно — совершеннейшая глупость.

— Начнем, — сказал он, поворачиваясь к герцогу спиной.

— Раз, два… — считал один из секундантов герцога, — пятнадцать.

Они развернулись. Джонас тяжело сглотнул. Теодор мрачно улыбался. Герцог был зол. Хирург ворчал.

— Стрелять на счет три.

Клермонт и Эшли подняли пистолеты, прицеливаясь. Герцог, по обыкновению, целился в ногу, Эшли — в правое плечо.

— Раз, два, три.

Первым выстрелил Эшли, через секунду — герцог. Но за эту секунду к Теодору вернулось желание жить.

После второго выстрела Джонас осмелился открыть глаза. Его пробирала крупная дрожь.

— Тео… — севшим голосом позвал он.

— Я здесь, — охрипшим голосом отозвался он. Его тоже трясло.