Он: Опять ты туда же. Хотя, впрочем, прав. Сталин - это не просто 37 год. Это система, во всем - от экономики до сознания. Восторгались все, что у него коротки фразы. И не заметили, что - короткие мысли, которые и отлились потом нам всем. до сих пор! Все - оттуда. Все, что теперь надо преодолевать, все оттуда! Так-то вот.

Но он не очень последователен в этом. Я уже говорил выше - сколько стоило мне уговорить его сделать оговорку - что не все в (сталинской) командно-административной системе было оправдано обстоятельствами (в докладе на Пленуме). Фразу он вставил, но не то, что я предложил, а в очень ослабленном виде. Боится, что его обвинят (!) в очернительстве, в нигилизме к прошлому. Может быть, тут действует инстинкт осторожности: раз он изготовился очень далеко пойти от того социализма, какой у нас есть и был, то считает, тактически правильно не дистанцироваться от того, что сделано было в стране, неважно, каким способом! Может быть это. А еще, как я заметил: от парадоксального чувства любви к народу, уважения к нему.

На ПБ 22 июня был такой всплеск. Лигачев по какому-то поводу (обсуждался доклад М.С. к Пленуму) понес «очернителей» нашего прошлого, помянул опять Юрия Афанасьева, академика Самсонова (Яковлев мне вчера сказал, что он, Егор Кузьмич, поручил собрать на них «материальчик»). Другие поддакнули: Соломенцев, Воротников, Громыко. И М.С.’а понесло в эту сторону: самая, мол, большая политическая ошибка - это допустить неуважение к народу, а он., не жалея себя, голодный, рваный, одна рубашка на смену, обрился наголо, чтоб вши не завелись, работал, ничего для себя не оставляя, не рассчитывая даже воспользоваться плодами своего адского труда - строил страну, готовил ее против фашизма, боролся за идею. А мы что ж теперь, такие умные, - дегтем?! Мол, не то делал! Нет, тут надо очень осторожно. Уважение надо иметь к народу.

Я сидел слушал и злился. Пришел потом к себе и продиктовал на 5 страницах о том, как Сталин «уважал» народ: уничтожил самого старательного мужика _ крестьянство

– лучшую часть деревенского народа; подставил своей игрой с Гитлером и попыткой его умиротворить 3-4 млн. солдат под фашистские танки и плен летом 1941-го; и как он «уважил» партию, ликвидировав всех, кто сделал революцию и начал социализм в России.

Послал ему. Он прочел. Но - ни слова, хотя вчера, когда обсуждали «Книгу» - видно было, что что-то у него зацепилось. Думаю, и насчет «зависти» - в этой связи. На днях Би-Би-Си дала большой материал о подготовке к изданию книги Троцкого «Сталин», которую он не успел закончить: его герой его пристукнул. Так вот там - «зависть», как главная черта Сталина на протяжении всей его политической жизни. «Зависть серости» к любому неординарному. Думаю, что М.С. заговорил о зависти к себе по этой ассоциации.

Такой эпизод, уже к вечеру 3-го июля, второго дня пребывания Ганди. Прошли две беседы, на которых я был, был 2-го ужин «в узком кругу» в Ново-Огареве (плюс Раиса Максимовна), а на 3-тье, перед митингом дружбы в Лужниках, был назначен «обед» в индийском посольстве. Часа за полтора звонит мне М.С.

– Ты где?

– На работе, как видите.

– Знаешь, Ганди мне сейчас говорит (когда они шли по Соборной площади), что нам, мол, с вами еще речи говорить придется . на этом обеде. А я ничего не знаю. Да, вчера мне Воронцов говорил об этом. Но я его попросил уговорить Ганди, чтоб без речей, а просто краткие тосты «за здоровье» и т.п.

– Ну, и что Ганди?

– Не знаю.

– Позвони сейчас при мне Воронцову.

– Звоню.- Его нет, уехал куда-то к индийцам.

– Ну, тогда давай речь.

– Не могу. Все слова и мысли уже израсходовал в адрес «Великой Индии» и ее лидера.

Хохочет.

– Ничего. Не умрешь. Давай пару страниц сочини сейчас и пришли. Я - в Кремле у себя.

И положил трубку.

Я позвал Тамару и сходу начал ей без запинок диктовать. Записала, отпечатала. Я поправил. Все заняло минут 20. Отослал ему.

Реакции никакой. А у меня твердое правило: не спрашивать у него о результатах моей работы. Никогда и ни в какой форме.

Часов в 9 пришел домой. Вдруг вертушка. Звонит из Лужников (там открытие, празднества, танцы-манцы)

– Анатолий Сергеевич, Михаил Сергеевич просил вот эту речь, которую он произнес на обеде в индийском посольстве, передать в печать, а также перевести на английский язык, чтобы вручить Ганди до его отлета.

– Что - так вот, в том виде, как я ему посылал?

– Да, именно так.

Дела! Время около 11-ти, газеты сверстаны, Ганди улетает в 0.15. Единственная копия у меня в кабинете.

Позвонил в ТАСС, предупредил. Вызвал машину. Примчался на работу. Ксерокса нет. Машинисток - никого. В МИД’е один дежурный - переводчиков - нуль. Отправил, что было в ТАСС, газеты задержали. По ТУ из ТАСС сообщили этому горе-дежурному в МИД.

На другой день в 11 часов М.С. собрал у себя Яковлева, Фролова, Болдина и меня.

– Что будем делать с «Книгой»? (которой я занимался в марте на даче Горького).

Все пришли к выводу, что и в таком, сыром виде она произведет сенсацию. Но

критиковали, советовали, рекомендовали, обогащали. Договорились, что 10июля я выезжаю опять на дачу в Серебряный бор и за месяц доделываю.

А начал он совещание с того, что рассказал, как было дело с этим «тостом» в индийском посольстве, и что Ганди буквально потребовал, чтобы он был опубликован - и в Москве, и в Дели. «Вот ведь, говорит, самые удачные вещи получаются экспромтом».

Неделя состояла из Вайцеккера. М.С. опять показал глубину и неожиданность. Опять очаровал собеседника: и по «европейскому дому», и в особенности по проблеме «русские-немцы». Он в душе чувствует, что проблему не снять и когда-то немцы объединятся. Поэтому прямо сказал: пусть поработает история, оставим это ей.