Как только группа вышла на тропу, Вечный убежал вперед и пропал. Рябой вроде даже вздохнул с облегчением, но старик ждал их за пустошью. Он сидел на опушке молодого дубняка и смотрел в глубину леса. Все пространство между деревьями было заполнено переливающимися паутинками жгучего пуха. На вид — так обычная стекловата. На деле — ядовитейший аллерген. Малая доза — всего лишь ожог и дискомфорт. Концентрация побольше — долгая и мучительная смерть. Мельчайшие частицы жгучего пуха могут попасть в дыхательные пути, и тогда жертва сгорит изнутри, спазматически хватаясь за грудь, широко открывая рот и орошая все вокруг блевотиной. Такова реакция организма.

— А вы что-то не торопитесь, — прокаркал Вечный. — О! И покойничка за собой тащите.

Он посмотрел на Зайца, и тот вздрогнул.

— Тьфу на тебя, — сплюнул Рябой. — Точно накличешь.

— Не юли, Рябой, уж ты-то понимаешь, что к Периметру он не вернется. Мало кто из вас вернется. Ты ведь тоже можешь тут остаться. Боишься, а, Рябой?

Лицо Рябого покраснело, ладони сжались в кулаки.

— Тише, тише, — дернул сталкера за плечо Петро. — Ты же сам знаешь, какой он.

В глубине леса мелькнула массивная фигура.

— Псевдогиганты, — улыбнулся старик. — Они обожают вить гнезда из пуха. Если бы ветер дул в их сторону, мы все стали бы завтраком.

Рябого всегда коробили эти жеманные улыбки Вечного. Будто тот знает больше остальных и может выбраться из любой передряги.

— Хорош тут пророчить! Ты обещал провести через лес. Иди теперь первым!

— В прошлый раз пуха не было. И псевдогигантов тоже. Впрочем, можно попробовать…

— Ты не строй из себя самого умного! — психанул Рябой.

— Тише. Не стоит их привлекать. Есть еще один путь. Через НИИ, — вновь улыбнулся старик.

Рябой знал, что хорошим вся эта затея не кончится. У НИИ была препоганейшая слава. Лезть через обжитые всякими тварями корпуса — последнее дело.

— Издеваешься? — прочитал его мысли Петро.

— Вовсе нет, — пожал плечами Вечный. — Может, даже стволы там раздобудем…

— Возвращаемся, — развернулся Рябой.

— Я пойду с Вечным, — неожиданно выпалил Заяц.

— С какой стати? — не понял Рябой. — Он же только что тебя похоронил.

— Я так хочу, — отчеканил Заяц, сложив на груди руки. — Это мое решение. Всю дорогу либо ты, либо Потап решали за меня. Надоело. Пусть сдохну, но больше ни под чью дудку прыгать не буду.

Рябой выхватил у Петро дробовик и направил стволом в сторону отмычки.

— Полегче… — примирительно вскинул руки Вечный. — Мальчик прав. Иди своей дорогой.

— Ты постоянно разлагаешь группу, — Рябой плавно перевел ствол в сторону старика. — Может, тебя просто грохнуть? Поодиночке все — трупы. Как ты этого не поймешь? Или просто дерьмо выпирает?

— Поодиночке — вы трупы, но не я, — даже глазом не моргнул Вечный. — Журналист, кстати, один пришел. Живой, как видишь.

Рябому показалось, что он понял, почему Вечный к ним прицепился, почему увязался за их группой. У него наверняка были какие-то свои планы, но не хватало щита, дураков, которые будут собирать собой ловушки. Поэтому старик навязывал постепенно свою волю, изменял маршрут, давал с умным видом советы, пугая всех неминуемой гибелью. И ему ведь верили! Как можно не верить сталкеру, который топтал Зону задолго до того, как появился бункер компьютерного червя Че?

— Я просто веду группу, — продолжал беситься Рябой. — Я не хочу, чтобы они все передохли. И я, в отличие от тебя, никого не бросаю. Не прикрываю свой зад.

— Не ври, — парировал старик. — Вчера ты бросил Потапа, сегодня Зайца, так что не прикидывайся святым.

— Какая же ты мразь!

— Это Зона. Здесь нет мразей. Есть только живые и мертвые. Я иду через НИИ.

Рябой не смог переломить ситуацию, не смог никого убедить и уж тем более не смог переспорить Вечного. Он заметил, что даже Петро склоняется в пользу предложения старика. А журналисту, увлеченно снимавшему лес, было вообще все равно.

— Тогда веди, сука, — зло сказал Рябой, опуская дробовик. — Но знай, что, перед тем как меня кончат, я пущу в тебя пулю. И каждый человек в группе — на твоей совести.

— Тогда трогаемся, — поднялся Вечный.

Казалось, вся ситуация его совсем не взволновала.

Квинтэссенция хорошего кадра — движение. Лучше всего, если объект не знает, что его снимают. Только в таком случае он ведет себя раскованно, не зажимается перед камерой и обнажает все свои недостатки. Рабочий на заводе безбожно матерится, мент украдкой прячет свежесрубленные купюры, чиновник, даже не читая, подмахивает документ, солдат в страхе за собственную шкуру стреляет по всему, что движется. Это жизнь. Жесткая и правдивая. Протокольные съемки никому не интересны. Зрителю нужен реализм. Правда, зритель и без того тертый калач. В лучшем случае он только улыбнется. Кому как не ему знать о жизни все? Но бывают моменты, когда статика многозначительна и вопиюща. Редко, но бывают.