Но все же червячок сомнений оставался. Не то чтобы Королев был очень нужен космической промышленности, скорее, наоборот, последнее время вокруг его работы множились склоки и недопонимание. Все это было очень далеко от сферы обычных интересов Александра Николаевича. Но… глубоко под спудом ворочалась честолюбивая мысль. Хотелось почувствовать себя демиургом, который может менять судьбы людей, контролировать все, даже саму смерть. А попробовать спасти человека — далеко не самый худший повод для этого.

Сообщение о смерти Королева четырнадцатого января прозвучало как гром среди ясного неба. Диагноз гласил: «…Острая ишемия миокарда после четырехчасовой операции по удалению саркомы (злокачественной опухоли) с экстирпацией прямой и части сигмовидной кишки…» Решение о назначении медицинской комиссии Шелепин продавил через ЦК перед самым вылетом во Вьетнам, едва ли не с трапа самолета. И то лишь потому, что яростно противившийся этому Леонид Ильич улетел в Монголию на три часа раньше [154] .

Комиссия, как это водится, так и не смогла установить точных причин смерти. Виноватых оказалось много, и при этом — никого конкретно.

Выявили целый букет недоработок. К примеру, перед операцией не сделали серьезного обследования, и саркома не была обнаружена. Из-за кажущейся простоты случая не собирался врачебный консилиум. Сам Королев пожелал, чтобы оперировал обязательно министр Советского Союза, у которого голова к тому времени уже была забита не слишком медицинскими делами. Да и возраст у академика оказался солидный, пятьдесят восемь лет. Дрогнула рука, или стенка кишечника оказалось слишком тонкой, произошла перфорация. Анестезиологи что-то проглядели, или не оказалось под рукой нужных смесей. Возникли проблемы с введением трубки из-за короткой шеи Сергея Павловича. Автомат искусственного кровообращения заранее не подготовили. Не было близко мощного помощника (Александра Александровича Вишневского вызвали с большим опозданием). В завершение тяжелейшей операции — не выдержало сердце.

Длинная цепь неудачных совпадений, случайностей и ошибок. Каждая в отдельности в общем-то была объяснима, далеко не смертельна и легко поправима. Но в результате страна потеряла своего лучшего главного конструктора.

По коридорам ЦК медленно поползли слухи. Слишком многие слышали просьбу Шелепина на новогоднем приеме. Да еще он после возвращения из Вьетнама имел неосторожность усилить эффект, грустно намекнул: «Были у нас с Сергеем Павловичем планы по совместной работе». Теперь этот разговор, обросший, как обычно, красочными подробностями, выглядел однозначным предупреждением. Которое «кое-кто» благополучно проигнорировал. Нашлись и другие факты. Келдыш говорил, что Королев жаловался, дескать, не уверен, вернется ли из больницы. Коллеги вторили ему, уж больно аккуратно закрыл Сергей Павлович все свои дела, словно готовился к чему-то. Странные недомолвки и предчувствия припоминала супруга…

Министр Борис Васильевич-Петровский подал в отставку, и Брежнев был вынужден ее принять. Но шепотки не унимались. Кто-то вспоминал зарезанного на операционном столе Фрунзе, другие — «дело врачей». Не обошлось без попыток отыскать в происшедшем выгоду для Леонида Ильича, который как раз курировал оборонную и ракетную отрасли.

Постепенно до Шелепина дошло, что в данной ситуации он перехитрил сам себя и попал в двусмысленное положение. Уже нельзя было удовлетвориться исчезнувшим с политического небосклона министром и публичной поркой попавшихся под руку исполнителей. Это мелко для того, кто борется за пост вождя страны. Александра Николаевича просто вынудили нанести ответный удар по предполагаемому «кукловоду» или потерять баллы в негласной цекашной табели о рангах.

Не самая лучшая перспектива — перед ключевым съездом вторгаться в сферу интересов чужой номенклатуры. К такому партаппаратчики относились крайне щепетильно. Но других вариантов не просматривалось.

…Чистый белый лист бумаги на столе, только сверху заголовок «Программа 1985». Любимая авторучка Pelikan Tortoise Striped лежала рядом, заправленная черной «Радугой», позолоченное перышко было аккуратно очищено специальной салфеточкой. Шелепин покосился на край стола, где в художественном беспорядке валялись шесть папок разнородных аналитических записок. Все, что смогли собрать в Комитете партийно-государственного контроля, КГБ, выжимка из рассылок ЦК по космической тематике за последние три года и, конечно, записки попаданца. Даже учитывая, что он был страшно далек от ракет, обрывки научно-популярной для две тысячи десятого года информации стали настоящим откровением для тысяча девятьсот шестьдесят шестого года.

— Нет, ну совсем никакие мысли в голову не идут! — Шелепин встал и дошел до лестницы, ведущей на первый этаж. — Настенька! — громко позвал официантку. — Принеси, пожалуйста, кофе в кабинет.

— Бегу, Александр Николаевич! — немедленно отозвался голос снизу. Прислуга была чутка к его настроению, и в такие моменты всегда бросалась исполнять любой каприз.

«Никто не сделает этого за тебя, — напомнил Шелепин сам себе, — хочешь не хочешь — работай». Все условия созданы, смог даже вырваться на выходные на дачу, спрятаться на пару дней от бытовых забот. Но смотреть на бумаги все равно не хотелось, что угодно, но только не это.

Он подошел к подмерзшему окну, смахнул теплой ладонью легкий белый налет. За тонкой гранью стекла начинался настоящий морозище, под тридцать градусов. Мягкие белые сугробы плавно переходили сначала в заваленные снегом ветки сосен, потом, по веткам, поднимались все выше, а дальше почти незаметно перетекали в низкое, но все равно бескрайнее светло-серое небо. Зато в кабинете — уют, тепло, итальянское кресло с кожаными подушками, тяжелый дубовый стол. Только камина не хватало, зря постеснялся в свое время заложить в проект ремонта этот признак буржуазной роскоши. Телефоны отключил, осталась только «вертушка» для экстренных случаев.