В общем, во многом из-за случая с Иваном покупка пистолета отменилась. Не факт, что я по пьяни тоже не открою пальбу. У меня на площадке тоже черт знает что происходит… И вообще – у каждого первого есть масса причин стать Евсюковым.

Да, я ничего еще не писал о своих соседях. Но теперь уже и поздно. Так, вкратце.

У нас на площадке четыре квартиры. Живут люди, мягко говоря, не из интеллигенции. Постаревшие дети тех, кого полсотни лет назад свозили сюда из деревень работать на ЗИЛе, АЗЛК (и один завод, и остатки другого отсюда в пятнадцати минутах ходьбы).

Где эти пожилые уже дети работали, где работали их дети лет тридцати, как их всех вообще звали, я не знаю, да никогда и не интересовался, ограничиваясь при встрече бесцветным: «Здравствуйте». Они же вроде бы поначалу (как только я переехал) были не против задружить, как это принято в их среде, – ходить друг к другу в гости, выпивать вместе, занимать друг у друга соль, трепаться на лестнице, но я не ответил на эти знаки и вскоре тоже стал получать лишенное интереса: «Здравствуйте… здорово».

Морщинистые, худые мужики часто курили возле мусоропровода, страшные одутловатые женщины шныряли из квартиры в квартиру в рваных халатах; иногда сквозь стены и двери слышалось безобразное орание псевдонародных песен типа «Зачем вы, девушки, красивых любите?». Случалось, возникали шумные скандалы, бой посуды, кипиш в подъезде… Я относился к этому не то чтобы равнодушно, но с пониманием: жизнь, мол. Правда, возникало жутковатое ощущение, что я не в Москве с ее Третьяковкой, храмом Христа Спасителя и прочими так называемыми духовными жемчужинами, а в каком-то населенном откинувшимися зэками и зэчками поселке.

А совсем недавно, уже в тот период, когда меня вовсю грызли серьезные неприятности, на нашей площадке разыгралась целая драма.

Был выходной. Я выпивал и смотрел телевизор; конечно, ворошил в мозгу события последних месяцев – знакомство с Ольгой, беременность Полины, случай с Иваном, первые письма-угрозы от неведомого мужа Веры, мой долг Наталье… И тут загрохотали тяжелые удары в железную дверь.

У нас, как во многих подъездах без консьержки, закутки с двумя квартирами защищены внешней дверью. И вот в нее долбили – долбили так мощно и нагло, что у меня зашевелились волосы. Никакой пьяный Иван так долбить не станет. Потом затрезвонили в мою квартиру. Но быстро прекратили – звонок смолк. А долбить продолжали. Я выключил телевизор, сжался на диване.

Конечно, был испуган. Да не то что испуган!.. Хотя как это все передать… Сжался, не шевелился, как будто любое мое движение могли услышать там, за двумя дверьми, и начать долбить активнее; недавнее вялое ворошение событий превратилось в бешеное их тасование. Я судорожно пытался угадать, кто рвется в мою квартиру, кому я так сильно нужен?… И хотелось стать невидимым, исчезнуть, раствориться… Вот так же прячутся под кровати и в шкафы киношные ничтожества, когда к ним приходят герои, чтоб уничтожить зло… Пульсировала детская надежда, что вот сейчас долбение прекратится, тот, кто за дверью, плюнет и уйдет. Хрен с ним, дескать, пускай живет, гнида.

И как я обрадовался, какую легкость почувствовал (словно бы острые щипцы отпустили меня), когда наступила тишина. Даже привстал. И сразу рухнул обратно, услышав жужжание, и следом – визжащий скрежет. Дверь резали!..

Ладно, не стану описывать свое состояние. Все равно стопроцентно достоверно не получится; к тому же многие, наверное, могут представить (хотя бы по тем же фильмам), что чувствует и как ведет себя человечек, когда к нему рвутся убийцы. Скажу только, что всерьез возникла мысль выпрыгнуть из окна, – там может спасти чудо, а здесь, я был уверен, уже все…

Визжащий скрежет прекратился, в тамбуре затопали; потом отчетливо, словно второй, хлипкой, обитой дерматином двери не существовало, прозвучал вопрос:

– Какая шестьдесят пятая?

И женский голос так же отчетливо ответил:

– Вот эта, слева.

Меня окатила горячая волна счастья: «Не моя!» Моя квартира была шестьдесят четвертой.

И новые мощные и наглые удары, но уже нестрашные – не ко мне.

Я глотнул водки прямо из бутылки и на цыпочках побежал в прихожую. Приложился к глазку.

В тамбуре толклись три милиционера (у одного я заметил на шевроне надпись «Служба судебных приставов»), пожилая женщина, которую несколько раз и довольно давно видел возле лифта, и еще один мужчина в синем комбинезоне, с «болгаркой» в руках.

– Откройте! – колотя кулаком в жестяную набойку возле замка, кричал один из милиционеров. – Откройте, иначе будем ломать! – Он обернулся к женщине: – Вы точно уверены, что они там?

– Ну я же уже говорила… Я и вызвала вас, когда увидела, как он в подъезд вошел. С утра наблюдала.