– Сынишка растет, Сережка, – заключила Вера, – девятый год.

«Подходящее имя», – чуть было не ляпнул я и осторожно стал прощаться: дескать, дела.

– Сегодня ж суббота, – последовало удивление, – какие дела!

Я вздохнул:

– Моя работа не вписывается в схему будни-выходные. В выходные дел бывает даже больше.

– Бе-едненький… Ладно тогда. Но сильно не зарабатывайся, береги себя.

И когда я уже готов был отключиться, добавила:

– Да, я ведь через две недели у вас в столицах буду. Надеюсь, – в голосе послышалась коровья игривость, – увидимся.

– Конечно, – промямлил я. – Звони, как приедешь.

Сразу после этого набрал Макса и уточнил, давал ли он Вере мой адрес.

– Какой? – Кажется, он был пьян. – Почтовый?

– Улицу, дом, квартиру.

– Не помню… Вроде нет.

– И не вздумай! Слышишь? Не вздумай давать!

– Да ладно. А что?

– Просто… Запомни одно: Вере мой адрес давать нельзя.

Позже я очень хвалил себя, что предпринял кой-какие меры. Если б Верин муженек узнал, где я живу, мне бы наверняка несдобровать. (Впрочем, нет гарантии, что не узнал. Может, поселился сейчас возле моей двери и терпеливо, как умеет быдло, ждет, когда появлюсь.)

В обещанное время Вера заявилась в Москву. Не одна, а с подружкой. Цель приезда назвали: цивильно пошопиться перед Новым годом (хотя до него оставался еще почти месяц). Поселились в «Измайлово». Вера, конечно, вызвонила меня, предложила встретиться. Я помялся, а потом согласился. Все-таки это было смешно и некрасиво, не увидеться с девушкой (даже если она уже не девушка, а тетя-мотя), с которой была почти что любовь.

Я стал предлагать удобные и в меру пафосные ресторанчики в центре, но Вера перебила:

– Да приезжай сюда. Возьми шампанского, еще чего… Что нам эти рестораны.

В общем, приехал. Букет роз прикупил. Обнаружил дам в двухместном экономическом номере пьяноватыми за уставленным жратвой – колбаса, огурцы, шпроты в банке – столом. Еще был сок и ополовиненная бутылка «Журавлей».

Конечно, последовали Верины радостные крики, объятия и поцелуи в щеки. Я разглядывал ее и не мог поверить, что за десять лет можно так измениться. Из тонкой интеллигентной девочки превратиться в такое… Может, объективно, она и не была очень уж отвратительной, но по сравнению с той Верой… Конечно, среда обитания, загружаемая внутрь еда формируют облик. В каждом слове и жесте Веры виделась ее простая и грубоватая жизнь, от нее точно бы несло жареным картофаном и куриными окорочками… Подруга ее, Светлана, была почти такой же. Разве что помоложе – лет двадцать семь.

Я хлопнул шампанским, дамы взвизгнули и подставили гостиничные стаканы. Себе я плеснул каплю и тут же услышал недоуменное:

– А ты что, инвалид?

– Я за рулем…

– Это свинство, ехать на встречу с подругой юных лет и не пить.

Я согласно покивал, мол, да, свинство.

Сидели, вспоминали прошлое. И, удивительное дело, те моменты, которые в моей памяти были яркими, светлыми, озвученные теперь, нами нынешними, тут же становились бледными и бесцветными. Словно открываешь раскрашенную когда-то книжку-раскраску и видишь, как солнечный свет стирает цвета, оставляя лишь типографский контур картинок…

Посреди разговора, без какой-либо подготовки, Вера вдруг сказала подруге:

– Свет, может, сходишь погуляешь?

И та тут же поднялась, натянула сапоги, подхватила искусственную дубленку.

А потом у нас с Верой случился секс… Даже не пойму, как я повёлся, – она меня совершенно не возбуждала, вызывала скорее брезгливость, чем симпатию. Но я дал ей повалить себя на кровать, расстегнуть брюки, задрать к горлу свитер… Она некоторое время катала мой член во рту, заодно раздеваясь; я смотрел в потолок. Когда член набух, освободила от него рот и причмокнула:

– Сладенький.

Взобралась на меня, запихнула член в теплую влажную дыру и стала покачиваться. У нее, при ее откровенно излишнем весе, оказались аккуратные и твердые груди, почти такие, как были; я потрогал их, Вера сладко застонала.

Держать руки поднятыми было неудобно, и я положил их на ее шевелящиеся ляжки. Сейчас они были напряженными и тугими. Я прикрыл глаза и стал вспоминать Веру десятилетней давности. Тонкую, стеснительную, боящуюся сказать глупость или пошлость; вспомнил, как плакала она от восхищения, слушая песни Гребенщикова, как медленно каждый раз поддавалась на занятие любовью, не то чтобы ломаясь, а как-то иначе, и эта медленность не раздражала, а, наоборот, вызывала уважение: вот девушка понимает, что секс – это не просто сунь-высунь…

Вера качалась на мне очень долго. Слава богу, она не очень давила своим весом, упершись коленями в кровать. Член, как поршень, размеренно хлюпал в ее крупном отверстии… В какой-то момент мне почудилось, что это никогда не кончится, и вот так мы и будем, в таком положении, пока не обессилем и не умрем. А потом я будто поймал ее мысль: «Только бы кончить, только бы кончить». Но у нее все не получалось, и чтобы она скорее добилась своего и это прекратилось, я стал ей помогать. Щекотал соски, помогал члену пальцами, постанывал… Вот ее качание остановилось, ляжки сжали мой таз так сильно, что, казалось, он сейчас лопнет; Вера издала горловое «а-а-а» и повалилась на меня, задрожала, мелко забилась.