Что касается Алма-Аты, то, кроме самого города (он стал Алматы), в его центре переименовали всё. Что, в общем, логично, поскольку традиционно главные улицы советских городов носили имена революционных деятелей. А эпоха-то - ушла.

Здесь оставили нетронутыми только президентскую трассу - улицу Фурманова, хотя этот комиссар вместе с чапаевской дивизией казахам урону нанес немало. Также пока уцелели улицы Пушкина и Гоголя, но это из большого уважения к северному соседу. На окраинах, в «шанхаях», уцелели «деидеологизированные» и «космополитичные» названия улочек и закоулков - Шопена, Гёте, Бальзака, Шекспира, Джордано Бруно (местные называют ее – улица Брунова) и т.д. Видимо, в далекие советские времена ономасты хотели образованность свою показать.

В 2008 году эта тема неожиданно получила новый импульс. В Петропавловске, который обрёл своё название от крепости Святого Петра, заложенной ещё в 1752 году для защиты от набегов джунгар, активно циркулируют слухи о якобы скором его переименовании его в Кызылжар (в дословном переводе с казахского:Красноярск). Жители начали сбор подписей под обращением к главе государства с просьбой оставить имя города в покое.

Но - удивительная штука: хотя со времени переименования, допустим, улицы Коммунистической в проспект Аблай хана прошло больше без малого 20 лет, до сих пор живут бок о бок два названия – старое и новое. И так со многими другими улицами: Комсомольская – Толе би, Калинина – Кабанбай батыра, Дзержинского – Наурызбай батыра, Кирова – Наурызбай батыра, Правды - Алтынсарина и т.д. В каждой паре оба имени, даже среди молодежи, равноупотребимы в обиходе, причем частотность использования старого названия иногда выше.

Что это – инерция человеческой памяти?

– Каждое название сливается с тем, что оно определяет. И становится его частью. Причем частью не первоначального значения этого слова, смысловое и идеологическое наполнение которого со временем выхолащивается, выветривается, а его звукового образа. Тот, кто продолжает говорить «улица Калинина» или «улица Кирова», делает так не из пиетета к вождям коммунистической партии, а потому, что вот это сочетание звуков соотносится с образом именно этой улицы, именно этих домов и аллей. С ощущением пребывания в конкретной точке пространства. Точно так же в советское время слово «Ленинград» не обязательно тут же вызывало образ Владимира Ильича, но относилось к городу. То есть конкретная комбинация звуков и букв, независимо от того, откуда она пришла, сливается с обозначением предмета. А вот название улица Кабанбай батыра еще не успело слиться с данным куском пространства.

Это один фактор употребления старых имен – связанность названия с пространством, а не с мотивом, по каким оно было дано.

Другой момент, идущий еще из древних времен, - магическое восприятие названий. Это уже более тонкие сферы. Когда мы даем какому-то месту имя, мы этим именем вызываем образ. Молодые алмаатинцы могут не знать ни Кирова, ни Кабанбай батыра, но, тем не менее, они воспринимают названия от кого-то. Значимые для нас люди передают нам не столько исполненное конкретного – например, исторического - смысла название, сколько просто слово языка, обозначающее то или иное место.

– В центре Москвы тоже все переименовано, еще при Ельцине. Люди привыкли к «новым»-старорежимным названиям? Все-таки при СССР выросло, считай, три поколения…

– Ты знаешь, привыкли.

– Это генетическая память проснулась?

– Вероятно. Во времена улицы Горького многие знали, что это бывшая Тверская. Сейчас только те, кто жил в СССР, знают, что Тверская – это бывшая Горького. А молодые уже выросли вместе с Тверской. Что доказывает, очевидно, особую жизнь слова применительно к пространству: все-таки изначально это Тверская, которая некоторое время носила псевдоним Горького.

– Но если взять ту же алма-атинскую улицу Коммунистическая, название которой до сих пор наполовину живо, то еще раньше она называлась проспект Сталина, а до того – Старокладбищенская. И вот первые два имени умерли окончательно. Значит, для забвения просто нужен срок?

– Здесь самый интересный процесс – переход имени собственного в нарицательное. Если название успело проделать путь к нарицательности, оно утеряло, как мы уже говорили, ссылку на конкретного персонажа или событие, на семантику имени собственного, дистанцировалось от него. Вот я родился в городе, который назывался Сталиногорск, теперь Новомосковск. Тем не менее, люди старшего поколения, вовсе не из симпатии к Джугашвили, спустя 10-15 лет после переименования продолжали чередовать в речи новое и старое названия.

– А ты можешь привести еще примеры глобальных акций по переименованию?

– Помимо всей Восточной Европы, где они происходили после бархатных революций, активно, несколькими волнами подобные процессы шли во Франции, где был ряд радикальных переворотов - от Великой французской революции 1789 года до Парижской коммуны 1870-го. Там точно так же переименовывали всё и вся, вплоть до месяцев года: брюмер, флореаль, фрюктидор и т.п.

– И этот опыт революционеров с успехом применил Туркменбаши.

– Наполеоновские названия сменяли якобинские, а бурбонские – наполеоновские, Наполеон III опять дал серию переименований, затем снова республиканские имена.

– Но не полная же зачистка была.

– Нет, Париж не переименовывали. А в России первая волна началась с Петра, который был чрезвычайно привержен германизации, причем это касалось не только географических названий (многочисленные бурги и штадты), но и, скажем, придворных званий: граф, барон, гофшталмейстер и т.д. До 1917 года не было таких глобальных перемен, хотя в начале первой мировой войны Санкт-Петербург стал Петроградом. Что до других стран, то везде что-то происходило. Даже в Африке: Леопольдвилль стал Киншаса, Конго – Заиром, потом снова Конго. Из последних примеров: Уго Чавес переименовал свою страну в Боливарианскую Республику Венесуэла, подчеркнув преемственность идей Симона Боливара. И это при том, что в честь него уже названо государство Боливия, и место вроде бы занято.