— А ты похвали им меня. Скажи, что сибиряк.

— Брось, Никита, они с одного взгляда разберутся, кто чего стоит.

Весь тот воскресный день у руин древней мельницы сразу в трех ведрах кипела вода. Постирали все, до последней тряпки. А когда стемнело и девушки ушли домой, партизаны развели костер в одной укромной, не просматривающейся ни с какой стороны пещере внизу, у ручья, и устроили баню, настоящую, русскую: едва плеснешь воды на докрасна раскаленные камни — раздается страшное шипение и грот наполняется паром.

Какое же это было удовольствие! Неделя беспробудного сна не освежила бы так, не залечила бы сбитые ноги, не взбодрила бы натруженное, усталое тело, не ублажила бы душу, как сумела это сделать «русская баня» у развалин мельницы двухтысячелетней, пожалуй, давности…

Шестого ноября под вечер у кромки ущелья показался Марио. Большущие глаза его блестели ярче обычного. Как только партизаны, бывшие в дозоре, признали парня и поманили к себе, он, вытащив из кармана нарисованную от руки карту, с жаром принялся рассказывать о положении на Восточном фронте, но понять его никто здесь не смог. Слишком уж быстро тараторит и вдобавок так перевирает русские названия, что, даже когда он указывает тот или иной пункт на карте, долго приходится ломать голову, пока разберешь, о каком городе идет речь.

— Ты, братец, лучше вниз пойди, — предложил наконец Коряков, дружески похлопав его по спине, — может, Сережа тебя поймет.

— Си, си, — согласился Марио и разыгравшимся козленком — прыг, скок — побежал вниз по крутой тропе.

На закате солнца Марио, Леонид, Антон и Сережа двинулись в путь. Цыганенок говорил, говорил и уморился. Теперь он идет и тихонько напевает баркаролу. Голос у него ломающийся: уже не детский, но еще и не мужской. Не окреп, не установился. А поет он хорошо. В переливах мелодии чудесного «гимна» венецианских гондольеров слышатся и говор морской волны, и мерный плеск весел… Недаром Орландо как-то сказал Сереже: «Каждый второй итальянец мечтает стать певцом, каждый певец мечтает о славе Карузо». Однако оказалось, что мечты Марио куда скромнее.

— После войны в Неаполь уеду, к рыбакам, — говорит Марио. — Люблю, как шумит море…

— А мы тебя с собой в Москву увезем, — говорит Сережа и, обняв Марио, спрашивает: — Учиться хочешь?

— Моска? О, Моска!.. — с жаром подхватывает Марио и тут же опускает голову. — Ничего не выйдет. Семья большая. Не дело это — взвалить все заботы на отца. Мама больная, если день поработает, неделю лежит… Правда, когда прогоним фашистов, и у нас, наверно, жизнь станет лучше. — Он обращается к Леониду: — Не так ли, товарищ командир? Может, революцию сделают, а?

Антон берет егр, за руку. Марио, задрав голову, ждет, что скажет ему этот красивый, смелый партизан.

— Не «сделают» надо говорить, а — «сделаем».

— А что? И сделаем!

Они свернули на асфальтированную дорогу, ведущую в усадьбу.

— Здесь начинаются владения Фонци, — сказал Марио. — Пройдем вон до тех слив и посидим. Подождем, чтобы совсем стемнело.

— А это что за указатель? — спросил дотошливый Сережа, когда они поравнялись со столбиком полуметровой высоты, на котором гвоздями был прибит лист железа с надписью: «Альт! Привата пропиета».

— Стой, частная собственность, или: чужой зря не ходи, — пояснил Марио и с возмущением, быстро-быстро жестикулируя, как истый итальянец, добавил: — Стой! Его земля священна! А труд, а соленый пот тех, кто обрабатывает, кто поливает эти виноградники и сады, — разве они не священны?

— Жадный и злой человек, что ли, он, ваш Фонци? — спросил Леонид, до сих пор шагавший в глубоком раздумье и не участвовавший в разговоре.

— Да нет, не так чтобы злой, но все равно своего не упустит, — сказал Марио, сплюнув сквозь зубы.

Впереди залаяла собака.

— Тсс… — предупредил Марио, приложив палец к губам. — Я шагов на полсотни обгоню вас. Если что не так, крикну: «Альма!» Будто на собаку. Если порядок, свистну два раза.

Уже совсем стемнело. Альма, видимо, признала Марио — замолчала. Раздался двоекратный свист. Партизаны подошли к воротам усадьбы.

— Вам вон туда. — Марио указал на парадную дверь, обрамленную колоннами. — Я пройду во двор к батракам. Радиоприемник в большом зале. Горничную зовут Софи. Ладно, когда закончите дела, пусть Сережа свистнет, я провожу вас до ущелья.

Колесников распределил обязанности:

— Ты, Сережа, спрячься тут у ворот. Слушай, что делается на дороге. А ты, Антон, останешься за колоннами возле дверей.

Антон было запротестовал:

— Леонид Владимирович, может, мне бы первым пойти? Ты же командир, а командир…

— Приказывает, кому что делать.

Он переложил пистолет поближе, застегнул куртку на все пуговицы и тихонечко нажал кнопку звонка. Через минуту за дверями послышался шорох и раздался приятный женский голос: