– Проблемы он создает взрослые, а сам… – Вера махнула рукой. – Знаешь, я смотрю на него и вспоминаю… В общем, лет десять назад у меня был парень. Тогда он мне казался таким взрослым, а сейчас я понимаю, что это было такое же дитя, как наш Юрочка. Мы тогда бились с азиатами, левыми, ну ты понимаешь – национализм. Этого парня убили анархисты в драке. Тогда я и поняла, что бывает, когда дети играют во взрослые игры.

Она замолчала, о чем-то задумавшись.

– А ты не думала о том, чтобы уехать из России? – вдруг спросил Джордан.

– Уехать? Это куда же?

– Например, в Америку… – медленно произнес Джордан, глядя куда-то в сторону. Вера искоса взглянула на него. По его плотно сжатым губам и нахмуренным бровям она поняла, что эти слова вырвались у него не случайно. Пауза затянулась.

– Знаешь, мне надо подумать, – наконец ответила девушка, погладив Джордана по руке и заставив его улыбнуться.

Из Юриной комнаты тем временем доносилась громкая тяжелая музыка. Заглянув, Джордан оценил представшую перед ним живописную сцену: юный компьютерщик, сидя на полу и пожирая сырую холодную сардельку, листал лоснящимися пальцами какую-то толстую книгу, из колонок грохотал металл, а на экране ноутбука шел видеоряд концерта. Четверо полуголых, обливающихся потом парней с длинными волосами под монотонный гитарно-ударный аккомпанемент орали по-английски с сильным акцентом тексты типа: «Убей назарянина, залей улицы Вифлеема кровью младенцев».

Вокалист, жирноватый торс которого был раскрашен так, будто он только что вылез из ванны с кровью, дико тряс головой, а гитарист с перевернутым крестом на шее то и дело вскидывал руку в нацистском приветствии. Запись, похоже, была любительской: камера тряслась и широким жестом оператора то и дело разворачивалась на темный зрительный зал, где толпа молодых парней и девчонок в черных футболках оттягивалась в полный рост, вздымая вверх руки с выставленными наподобие рогов двумя пальцами.

Послушав немного, что думают музыканты о моральных качествах девы Марии и сексуальной ориентации ее сына, Джордан окликнул Юру:

– Привет! Что читаешь?

– Да Библию, – дожевывая, ответил тот. – Т-ты рассказывал про Неемию, как он стену в-восстанавливал, вот решил п-прочитать.

– И как тебе?

– Ничего так, – ответил Юра, не поднимая головы от книги. – Вот смотри: «Ворота Источника чинил Шаллум, сын Колхозея». Меня лично п-прикололо.

– Да-а, – протянул несколько иронически Джордан. – Вот только музыка не очень соответствует.

– Меня лично раз-разгружает. В слова, правда, не больно в-врубаюсь. Это в Ростове концерт.

– Шем-хамфораш! – дико взревел в конце песни вокалист, и Джордан даже вздрогнул. В этой старой интеллигентной московской квартире зловещий сатанинский вопль прозвучал еще более жутко, чем тогда, ночью, в горах Алтая…

Джордан лежал на спине, когда, чуть слышно ступая босыми ногами по ковру, к нему подошла Вера и, наклонившись, начала что-то шептать ему, но он не мог разобрать ни слова. Тогда он приподнялся на локте и вдруг понял, что это не Вера, а та девушка, что говорила с ним на похоронах. Потянувшись к ней, он схватил ее за руку, но девушка вырвалась и побежала к двери. Джордан резко поднялся в постели и только тогда открыл глаза. Уже рассвело. Вера, чуть слышно дыша, спала рядом. Джордан поднялся и, стараясь не шуметь, вышел на гладкий паркет коридора. Сквозь приоткрытую дверь Юриной комнаты доносилось его тоненькое похрапывание и мерцал огонек модема: Юра даже во сне что-то качал из сети. Постояв секунду у двери, Джордан на цыпочках повернул в кухню.

Ветерок, поддувавший через полуоткрытое окно, раскачивал деревянные жалюзи. Они постукивали по стеклу, и сочившиеся между планок полоски света колебались вместе с потоками воздуха. Это ритмичное движение темных и светлых полос укачивало Джордана, как это бывало при поездке по железной дороге, когда, глядя на мелькающие шпалы под размеренный стук колес, он впадал в какое-то особое состояние чуткой полудремы. Так и сейчас на заднем плане сознания он слышал звуки, сливавшиеся в тихую музыку московского утра. Неумолкающий шелест шин автомобилей по мостовой, побрякивание первых трамваев и резкое шарканье метлы дворника на тротуаре уже творили ритмический фон, которому нужна была своя мелодия. И вдруг совсем неподалеку зазвенели колокола к заутрене. Эхо первого удара еще разносилось вокруг, а за ним уже следовал второй, более гулкий, потом третий, и вскоре золотой перезвон, вытеснив все остальное на задний план, повис волшебной радугой над оркестровой ямой рассветной Москвы.

Джордан замер в неподвижности. Его глаза были широко раскрыты, но он не видел перед собой ничего. Он превратился в маленького московского мальчика, которым никогда не был, которым, наверное, был его дед, много лет назад, может быть, так же сидевший у окна в родительском доме перед тем, как навсегда покинуть этот завораживающий город. Его охватило незнакомое, очень яркое ощущение полноты и завершенности жизни, как будто в его жилы вливалась новая кровь. На долю секунды он стал по-настоящему русским, и это чувство, уйдя глубоко в подсознание, уже навсегда осталось с ним.

В Борисполе их, однако, никто не ждал. Джордан попробовал пару раз дозвониться до Леонида, но тот был недоступен. Получив багаж, путешественники решили подождать полчаса в аэропортовском кафе за чашкой чая, и, если никто так и не объявится, ехать в город самостоятельно. Юра достал свой наладонник и погрузился в переписку, Вера занялась выбором пирожных, а Джордан направился к газетному киоску за свежей порцией кроссвордов.