Когда давление достигало критической точки, разум стравливал пар, возвращая Рипли в спокойную черную реку забытья.

И тогда она видела цветные, четкие, как кадр кинофильма, картинки.

Дои. Маленькая девочка…

–  ОНА?
–

в пестром платьице взлетает вверх на огромных качелях. Крохотные ладошки сжимают толстые веревки, привязанные к массивному толстому суку корявого дерева. При каждом движении качелей наверху раздается непонятный скрип, и сердце

–  ЕЕ СЕРДЦЕ?
–

замирает от какого-то восторженного, сладко-щемящего страха. Качели достигают верхней точки и на долю секунды зависают посередине между голубым зеркалом неба и зеленым ковром земли.

Там, внизу, стоит человек и машет ей рукой.

У-уууууууууух… И ветер свистит в ушах. И непонятно, то ли качели несут ее, то ли она тянет их за собой. И слезы катятся от прищуренных глаз по щекам и отрываются от лица где-то возле висков. И над головой чей-то голос.

–  Давай, давай, тяни! Ух ты, глянь-ка, это же баба!»

Качели пошли обратно… А-аааааааааааииииииии…

–  Заткнись, эй голик, давай сюда куртку, или она сейчас откинет копыта.

«Куртка? Какая куртка?»

Грохот. Грохотгрохотгрохот. ГРРРРРРОНГ!

Ей хочется закричать, завыть от дикой боли в голове. «Не трогайте меня, оставьте, оставьте меня в покое!»

Но… губы… Она не может разлепить губы…

Мороз. Страшный мороз.
– Среди лета?
–

Чьи-то руки подхватывают ее и несут, несут, несут. Шаг - голова влево. Боль. Шаг - голова вправо. Боль.

Люди - качели. Вверх. Уууух! Вниз. Боль. Темнота. И она падает, заливаясь смехом, с самой высоты. И снова туда же, к птицам. Огромным коричневым птицам. Так легко дотронуться до них - стоит только вытянуть вперед руки и почувствуешь под пальцами гладкие теплые перья.

Но нельзя. Опустился - смерть. Человек внизу машет рукой.

–  ОТЕЦ? ДРУГ!
–

Она пролетает мимо бородатого, расплывающегося в улыбке лица, и узнает его.

–  ДАЛЛАС, ЭТО ДАЛЛАС!
–

Он поворачивает голову, следя за ее полетом, и что-то говорит.

Что?

–  Тут потребуется все. Я смотрю, она еле дышит -

Голоса сливаются в один длинный заунывный монолог.

О ком это? Что с ней?

Качели останавливаются, и Рипли пытается встать на ноги, но почему-то не может найти опоры. И тут же резкая боль в локте, от которой ее прошибает холодный пот, а тело дрожит как в лихорадке.

–  Вот так, вот так, все будет нормально -

А Далласа уже нет.

Лишь черный силуэт на том самом месте, где он только что стоял. Словно вырезали кусок из яркой открытки и повесили ее на фоне черного бархата.

И от этого становится легче, слабеет боль в голове. Она становится все меньше и нереальней, пока не съеживается в красную точку. Вот эта точка, прямо в ее мозгу. Смотрит хищным глазом, наблюдает, ждет. Наверное, боль вернется. Только позже. Это хорошо, есть время подумать. Вспомнить то, что прятал в себе туман боли.

Он знал заключенных по именам. Помнил о каждом ровно столько, сколько содержалось в досье. Знал слабые и сильные стороны любого и умело пользовался этим. С кем можно обходиться жестко, кого поддержать. Все это, и многое другое, Джулиус Эндрюс держал в своей круглой лысой голове. Он был начальником тюрьмы вот уже двадцать шесть лет, и за эти годы изучил своих подопечных досконально.

Его плотная фигура казалась неказистой и рыхлой. Те, кто видел его впервые, легко могли купиться на покатые, отнюдь не широкие плечи, кругленький, нависающий над форменными брюками живот, мягкие сухие руки, рыхлое, как вареная картофелина, лицо и доброжелательную улыбку. Эта улыбка растягивала физиономию, когда Эндрюс беседовал с новоприбывшими. Настоящий характер тюремщика отражался в глазах. Жесткие и холодные, словно два кристалла льда, острые и пронизывающие, как два маленьких буравчика, они впивались в лицо собеседника, и не было никакой возможности стряхнуть с себя этот взгляд. Все, кто попадал в немилость, могли ставить на себе крест. Таких он любовно заносил в

свой «черный» список, а уж бить Эндрюс умел. Знал в этом толк. Точно мог предугадать момент для того, чтобы сбить человека с ног. Заключенные его не любили. Нет. Не любить - значит не питать любви. А к Эндрюсу не просто не питали любви. Его ненавидели. И, ненавидя, боялись. Тюремщик на «Ярости» - царь и бог. Он вершит свой суд, и никто не в силах помешать ему.

Лишь один человек на этой всеми забытой планете мог противостоять Эндрюсу. Этого человека звали Диллан. И если Эндрюс был богом зла, то Диллан - богом справедливости. Он мог награждать и карать, это воспринималось как должное. Эндрюс ненавидел Диллана и в былые времена убил бы его. Но сейчас это стало настоящей проблемой. Убив справедливость, тюремщик убил бы себя, ибо тогда заключенные разорвали бы его на части. Эндрюс знал это и не сомневался, что так и будет.