Собрание стихотворений
вернуться

Шенгели Георгий Аркадьевич
Шрифт:

1918

ДЕРЖАВИН

Он очень стар. У впалого виска Так хладно седина белеет, И дряхлая усталая рука Пером усталым не владеет. Воспоминания… Но каждый час Жизнь мечется, и шум тревожит. Все говорят, что старый огнь погас, Что век Екатерины прожит. Вот и вчера. Сияют ордена, Синеют и алеют ленты, И в том дворце, где медлила Она, Мелькают шумные студенты. И юноша, волнуясь и летя, Лицом сверкая обезьяньим, Державина, беспечно, как дитя, Обидел щедрым подаяньем. Как грянули свободные слова В равненьи и сцепленьи строгом Хвалу тому, чья никла голова, Кто перестал быть полубогом. Как выкрикнул студенческий мундир Над старцем, смертью осиянным, Что в будущем вскипит, взметнется пир, Куда не суждено быть званым… Бессильный бард, вернувшийся домой, Забыл об отдыхе, о саде, Присел к столу и взял было рукой, – Но так и не раскрыл тетради.

1918

«В граненой проруби, в крутых отрезах льда…»

В граненой проруби, в крутых отрезах льда Сапфиром залегла тяжелая вода. И пар, чуть розовый, слегка зарей облитый, Восходит облачком и чистой Афродитой Оплотневает там, в полярных небесах. От белых риз ее летит к нам белый прах. И замирает взор, лебяжьим пухом нежим, И любят девушки умыться снегом свежим.

1918

«Закрыв глаза, пересекаю брег…»

Закрыв глаза, пересекаю брег. Прибоя гул растет и подавляет. И, обожженный хладным брызгом влаги, Я останавливаюсь и гляжу. Как тусклы лопасти стальных валов, Как бледны свитки фосфористой пены, И крупные алмазы Ориона Дробятся в возметенной глубине. О море! Родина! Века веков Я полыхал сияньем фосфористым В твоей ночи. На рыбьей чешуе Я отливал сапфиром и смарагдом. Я застывал в коралловую известь В извивах древовидных городов. И вот теперь, свершась единым сгустком, Несу в себе дыхание приливов, И кровь моя, как некогда, нагрета Одною с южным морем теплотой. Стою. И слушаю. Клубится гул. В глухих глубинах беглый огнь мерцает. И, побежденный подвижным магнитом, В разбег волны я медленно вхожу.

1918

«Лес темной дремой лег в отеках гор…»

Лес темной дремой лег в отеках гор, В ветвях сгущая терпкий запах дуба. С прогалины гляжу, как надо мною Гигантским глобусом встает гора. А подо мной размытые долины В извилинах, как обнаженный мозг, И бронзовые костяки земли Вплавляются в индиговое море. Втыкая палку в подвижную осыпь, Взбираюсь по уклону. Рвется сердце, И мускулы усталых ног немеют, И сотрясается, клокоча, грудь. Вот весь внизу простерся полуостров. Синеет белая волна Азова, И серым паром за тончайшей Стрелкой Курится и колеблется Сиваш. А впереди прибоем крутолобым Застыли каменистые хребты, Всё выше, всё синее, встали, взмыли, – Прилив гранита, возметенный солнцем, А солнце, истекая кровью чермной, Нещадные удары за ударом Стремит в меня, в утесы, в море, в небо, А я уже воздвигся на вершине, Охваченный сияющим простором, – И только малые подошвы ног Меня еще с землей соединяют. И странный гул клубится в тишине: Не шум лесной, не мерный посвист ветра, – Как бы земля в пространстве громыхает, Гигантским в небе проносясь ядром, Иль это Бог в престольной мастерской Небесных сфер маховики вращает. И руки простираются крестом, И на руках как бы стигматы зреют, И как орган плывет медовым гудом Всколебленная вера и любовь… И я повелеваю Карадагу Подвинуться и ввергнуться в волну.

1918

«Встало утро сухо-золотое…»

Встало утро сухо-золотое. Дальние леса заголубели. На буланом склоне Карадага Белой тучкой заклубились козы. А всю ночь мне виделись могилы, Кипарисы в зелени медяной, Кровь заката, грузное надгробье, И мое лицо на барельефе. А потом привиделось венчанье. В церкви пол был зеркалом проложен, И моей невесты отраженье Яхонтами алыми пылало. А когда нам свечи засветили И венцы над головами вздели, – Почернели яхонты, погасли, Обагрились высохшею кровью. Я проснулся долго до рассвета, Холодел в блуждающей тревоге, А потом открыл святую книгу, Вышло Откровенье Иоанна. Тут и встало золотое утро, И леса вновь родились в долинах, И на росном склоне Карадага Белым облачком повисли козы. Я и взял мой посох кизиловый, Винограду, яблоков и вышел, Откровенье защитив от ветра Грубым камнем с берега морского.

1918

ЭККЛЕЗИАСТ

Закат отбагровел над серой грудой гор, Но темным пурпуром еще пылают ткани, И цепенеет кедр, тоскуя о Ливане, В заемном пламени свой вычертя узор. И, черноугольный вперяя в стену взор, Великолепный царь, к вискам прижавши длани, Вновь вержет на весы движенья, споры, брани И сдавленно хулит свой с Богом договор. Раздавлен мудростью, всеведеньем проклятым, Он, в жертву отданный плодам и ароматам, Где тление и смерть свой взбороздили след, – Свой дух сжигает он и горькой дышит гарью. — Тростник! Светильники! — и нежной киноварью Чертит на хартии: Всё суета сует.

1918 (?)

СПИНОЗА

Они рассеяны. И тихий Амстердам Доброжелательно отвел им два квартала, И желтая вода отточного канала В себе удвоила их небогатый храм. Растя презрение к неверным племенам И в сердце бередя невынутое жало, Их боль извечная им руки спеленала И быть едиными им повелела там. А нежный их мудрец не почитает Тору, С эпикурейцами он предается спору И в час, когда горят светильники суббот, Он, наклонясь к столу, шлифует чечевицы Иль мыслит о судьбе и далее ведет Трактата грешного безумные страницы.

1918 (?)

«Окном охвачены лиловые хребты…»

Окном охвачены лиловые хребты, Нить сизых облаков и пламень Антареса. Стихи написаны. И вот приходишь ты: Шум моря в голосе и в платье запах леса. Целую ясный лоб. О чем нам говорить? Стихи написаны, — они тебе не любы. А чем, а чем иным могу я покорить Твои холодные сейчас и злые губы? К нам понадвинулась иная череда: Томленья чуждые тебя томят без меры. Ты не со мною вся, и ты уйдешь туда, Где лермонтовские скучают офицеры. Они стремили гнев и ярость по Двине, Пожары вихрили вдоль берегов Кубани, Они так нехотя расскажут о войне, И русском знамени и о почетной ране. Ты любишь им внимать. И покоряюсь я. Бороться с доблестью я не имею силы: Что сделает перо противу лезвия, Противу пламени спокойные чернилы?