Собрание стихотворений
вернуться

Шенгели Георгий Аркадьевич
Шрифт:

1927

МОЙ ГОРОД

Помню ясный полдень, когда впервые Я сюда приехал, когда с вокзала Я катил на дрожках и ждал: когда же Явится море? И оно возникло, сломив пространство, Синею стеною в гирляндах пенных, Млело и мерцало, качая в далях Парус латинский. И оно дышало соленым ветром, Рыбьей чешуею, арбузной коркой, Влажной парусиной, смоленым тросом, – Вечною волей. И душа, вздыхая, вдруг закружилась; Я почти заплакал; я стал как парус, Что звенит под ветром и только жаждет Мчаться в просторы. И потом ни разу не повторилось Детское виденье: надлом пространства, Синий блеск, и трепет, и зыбь, и эти Сладкие слезы…

1927

ИЗГНАНИЕ

Здесь медлит осень. Здесь еще тепло. И странно видеть зимние созвездья Сквозь музыку с далекого бульвара, Сквозь теплый вкус и нежность изабеллы… К полуночи в ореховом саду Прощаюсь я с моей дневной работой, Бумажную я забываю книгу И, сев на камень старого фонтана, Вникаю в перепутанные знаки Папирусов и папирос мечты… И добрая татарская овчарка Ко мне подходит и сует мне лапу, И мы, обнявшись, вспоминаем горы, Обоим нам запретные навек.

Октябрь 1927. Симферополь

«Сегодня дождь бормочет и лукавит…»

Сегодня дождь бормочет и лукавит, Отсчитывает что-то на листве, Постукивает ноготком в окошко, И мысли черные стекают в душу Из черного и мокрого окна… Тут, Моцартову следуя рецепту, Свечу зажег я, в зубы вдвинул трубку, Откупорил шампанского бутылку И перечел «Женитьбу Фигаро».

Октябрь 1927. Симферополь

АЛЕКСАНДРИЯ

Здесь перо и циркуль, и прекрасная Влага виноградная в амфоре, И заря, закатная и страстная, Кроет фиолетовое море. И над белым чертежом расстеленным, Над тугим папирусом развитым Иудей склонился рядом с эллином И сармат ведет беседу с бриттом. А внизу, отряд фалангой выстроя, Проезжает меднолатый всадник, И летит крутая роза быстрая На террасу через палисадник. — Добрый час! — Ладони свел воронкою. — Это я, центурион Валерий. Написалось ли что-либо звонкое В золотом алкеевском размере? — Добрый час! Мы за иной беседою; В сей чертеж вся Азия вместилась, И увенчан новою победою Мудрого Эратосфена стилос. И глядят с улыбками осенними Риторы и лирики седые, А закат играет в жмурки с тенями В белых портиках Александрии.

1927

«Доверчив я. Обманут десять раз…»

Доверчив я. Обманут десять раз, – В одиннадцатый каждому поверю: Мне светел блеск любых свинцовых глаз, И будущего — прошлым я не мерю. Меня берет лукавящий рассказ Про нищету, и подвиг, и потерю. Я пьянице, насильнику и зверю Мысль и обед готов отдать подчас. Но трое клеймлено неизгладимо, Но трем — преображающего грима Еще изобрести не удалось. Сквозь гордый жест, сквозь благородство взора Я узнаю их наповал, насквозь: Шпиона, проститутку и актера!

12. XII.1927

MON REVE FAMILIER

Mon reve familier… Плеск мандолин Верлена, Чуть влажный тротуар и синее окно, И декадентский рай батистового плена… Всё это было так давно!.. Mon reve familier… Прохладный жемчуг смеха, Стыдок порочности и поцелуй, как стон, И сумасшествия в последней дрожи эхо, – Мальчишки несвершенный сон. Mon reve familier… И я ведь был меж зрячих. Кто ж подменил тебе зазыв актерских глаз? Не струйки ль слез, таких прозрачных и горячих, Что в них растаял бы алмаз? Mon reve familier… Кабина слиппинг-кара, Уют и полутьма, — и в снежном полотне Ритм страсти и пружин. Рассчитанная кара За то, что было лишь во сне. Mon reve familier… Злорадной тайной вашей Мне смерть несете вы. Я цепенею весь. Но, если нож вонзен с ухваткою апашей, – Самоубийство тоже здесь. Бригада розыска, гляди, замок ломает: Да! В окровавленном закоченев белье, Гортанью вспоротой зеленых мух скликает Mon reve familier!

1928

ЭСТРАДА

Стоит, нелепая… Как нищенка, стара… Ей доски серебром сусальным обтянуло… Снят рваный занавес, — и гулкая дыра Навстречу ноябрю тугим зевком зевнула. Пюпитры ржавые под ветром дребезжат, – И этой нищеты, и этой скуки скудной От глаз не заслонит безумный листопад, Что кружится вокруг над площадью безлюдной… Должно быть, жутко тут, за полночь перейдя… Тут звуки шелестят, как мышь из-под обоев, – Косноязычие пугливого дождя, Душа порочная кларнетов и гобоев…

1928

ПОЭТУ

Не верь — и не люби стихов: Они как манифест обманут; Они до черных потрохов Наскучат, сморщатся и свянут. Возможно пережить всегда Любой лирический отрывок В кафе — над сельтерской со льда, Над сладкой пеной сбитых сливок. А строить строфы — нет нужды: Всего милее в жизни отдых, Зачем же плугом борозды Вести в элегиях и одах? Язык придуман мужиком, Тысячелетним полит потом, – На самолете на таком Мечте ли буйствовать полетом? Положим, — разозлить врага, Сманить бабенку в пух постели, Тогда — пожалуй: цель блага, Я уступаю этой цели. Но если очень уж свербит, Зудит, гудит поет и ноет, – Прими еще пяток обид И сядь к столу: стих успокоит. Но после — встань, и прочь швырни, И плюни в концовку и в запевку, Как ты плюешь на простыни, Прикрывшие тверскую девку!