— Король Эстебан может обращаться с кем угодно как угодно.

— Но ведь он нормальный человек и не…

— Нормальный?! Эстебан?! Да он сумасшедший!

— Я не хотел, чтобы мои поиски отразились на вас.

— Это моя ошибка. Надо было сообразить, что охранники видели нас через камеры наблюдения. Даже среди ночи.

— Не понимаю… Вы ведь его помощник!

— До настоящего момента я был идиотом, который ему подчинялся. А теперь дело о манускрипте решается между вами двумя. Теперь без меня легко можно обойтись.

— Но почему он… — я пытаюсь найти нужные слова, — подверг вас домашнему аресту?

— Потому что он мне не доверяет. Потому что он поймал меня на месте преступления. Он следил за мной годами. Но Беатрис охраняла меня. А тут он наконец поймал меня с поличным. Думаю, что в «Истории Барда» нет ничего, о чем вы не должны были бы знать. Он отреагировал на мое предательство. На то, что я показал манускрипт кому-то за его спиной.

— Почему он следил за вами?

— Я всегда был для него помехой. Он меня не переносил. Кроме этого, он ревнует.

— Вас?

В темноте слышны его вздохи.

— Дело в том, что Беатрис любит меня больше, чем его.

— Как это? Он — брат. Вы — друг. Это несопоставимо.

— Эстебан, — тихо говорит библиотекарь, — всегда проявлял к Беатрис больший, чем просто братский интерес.

Темнота еще больше сгустилась вокруг нас.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вам известно, что египетские фараоны, стремясь сохранить божественное происхождение рода, женились на собственных сестрах. Клеопатра была замужем за родным братом, который к тому же был намного моложе ее. Принято считать, что фараон Ахенатон и его мать царица Тейя были в связи, и эта история легла в основу мифа об Эдипе.

— Вы хотите сказать, что Эстебан и Беатрис были в кровосмесительной связи?

— Я никогда не задавал вопроса.

— Эстебан ведь не фараон.

— У него такая же мания величия. И вообще мания. Много лет назад, перед своим отъездом в США, Беатрис призналась мне, что Эстебан надругался над ней. В тот момент она думала о суициде. Я смог отговорить ее от самоубийства, когда она рассказала мне это. Больше мы никогда не возвращались к этой теме. Я не знаю, продолжалось ли домогательство с его стороны, или он оставил ее в покое.

Я закрыл лицо руками:

— Почему вы рассказываете мне об этом?

— Чтобы вы поняли степень безумия Эстебана.

— Безумия…

— Пусть вас не обманывает психопатический шарм Эстебана. Он пропитан злобой.

Вдруг у меня мелькнула мысль: возможно, что-то не в порядке с самим Библиотекарем. Я не мог представить себе Беатрис в объятиях Эстебана.

— У Эстебана есть могущественные друзья, — говорю я. — Но когда все закончится, он узнает, что у меня они тоже есть.

— Дорогой мой Бьорн! — Он замолкает, потом продолжает: — Неужели вы думаете, что Эстебан выпустит нас отсюда живыми?

Ночью я сплю беспокойно.

Я сижу на холодном мокром каменном полу, прислонившись спиной к твердой стене. Сны и ужас тесно переплелись. Периодически я просыпаюсь, смотрю в сырую темноту и жадно хватаю губами воздух. Один психотерапевт научил меня как-то отгонять припадки клаустрофобии погружением в себя и сокращением частоты пульса. Три, два, один… Я и мое дыхание превращаются в одно. Но делать это нелегко.

Иногда я слышу какие-то звуки. Я представляю себе густую паутину под потолком, в которой сидят жирные пауки и ждут, когда какая-нибудь птица или крыса запутается в их липких сетях. Я пытаюсь заснуть и тем самым спастись бегством от действительности.

Я слышу тихое похрапывание Библиотекаря. Правда ли то, что он рассказал? Или же Эстебан посадил его в тюрьму, чтобы запугать меня? Может быть, Библиотекарь, Эстебан и Беатрис сговорились, в надежде обмануть меня? Может быть, сумасшедший как раз Библиотекарь и это он покушался на Беатрис? И как только я мог настолько ошибиться в этой женщине? Как мог я влюбиться в нее, столь же подлую и холодную, как и ее брат?

В полусне я представляю себе, что стал хранителем. Тем, кто выполняет миссию, от которой братство отказалось пятьсот лет тому назад. Я — Бьорн Белтэ — хранитель.

Тело болит. Невозможно принять позу сколько-нибудь удобную.

Я просыпаюсь, когда Библиотекарь мочится на стену. Я встаю и делаю то же самое.

Потом пытаюсь заснуть.

Я не знаю, что сейчас: утро, день или ночь. В темноте время потеряло всякий смысл. Даже вечный страх не скрывает муки голода.