Уайз даже не взглянул в ее сторону. Он лишь слегка прищурил глаза, словно читатель, которому мешает сосредоточиться шум какой-то машины.

— Мои родители дожили до глубокой старости, а когда они умерли, оставив мне в наследство огромное состояние, я стал тратить оказавшиеся в моем распоряжении средства на ассоциацию и, прежде всего, на то, чтобы уберечь ее от любых посягательств. Очень скоро я понял, что только в «Уолдене» обладаю реальной властью. В империи, которую завещал мне отец, мне предоставлено лишь одно право: право обогащаться. Все было заранее спланировано так, чтобы от моих решений абсолютно ничего не зависело, чтобы я ничего не мог изменить. Думаю, то же самое можно сказать и о каждом из вас.

По залу прокатился возмущенный ропот, но никто так и не решился открыто возразить. В конце концов, Уайз сказал правду, и всякий, кто стал бы это отрицать, поставил бы себя в смешное положение. Но Гас Фаулер все-таки решил, что нельзя оставить безнаказанным это слишком правдивое замечание, и прошипел:

— С какой стати тебе понадобилось что-то менять? Если и так все идет как надо...

Уайз надавил двумя пальцами на переносицу на уровне глаз, словно пытаясь отогнать внезапный приступ мигрени.

— Наверное, все дело в том, что мои родители прожили слишком долго, — продолжил он. — Когда они умерли, уже ничего было не исправить. Я привык смотреть на мир широко открытыми глазами, ходить пешком по настоящим улицам, есть в обычных кафе и, прежде всего, говорить с людьми. Когда я оказался среди вас, чтобы занять место отца, я долго не мог взять в толк, в каком мире вы живете. Мне казалось невероятным, что вы не осознаете, что Глобалия сотворила с человеком.

— Может быть, тебе больше по сердцу дикари из антизон? — холодно осведомился Муниро все с тем же каменным лицом. — Тебе понравится, если они прорвутся сюда и перережут нам глотки?

— Чем дольше я за вами наблюдал, — продолжал Уайз, — тем больше убеждался, что «Уолден» — единственное прибежище для тех, что не смирился с нынешним положением вещей, для тех, кто хочет вернуть человечеству его историю.

— Слова! Слова! — проверещал Гас. — Все ясно: ты стал нашим врагом!

— Нет, — слабо улыбнувшись, поправил его Пол Уайз. — Не врагом, а противником. Это не одно и то же. Рон мне как-то объяснил, в чем разница. Враг — это тот, кто тебя ненавидит и стремится погубить. Противник — тот, кто тебя любит и хочет изменить к лучшему. «Демократия лелеет своих врагов и уничтожает противников». Это ведь одно из твоих любимых высказываний, да, Рон?

С самого начала этой исповеди Альтман молча сидел в своем кресле, не привлекая к себе внимания, и поглаживал бороду. Лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Он ограничился тем, что слегка наклонил голову в знак согласия.

— В тот день, когда ты сказал мне эту фразу, — продолжил Уайз, — у меня мелькнуло подозрение, не догадываешься ли ты о чем-то. Я на два месяца приостановил деятельность «Уолдена». Но ты не стал ничего предпринимать, и я подумал, что ошибся. С тех пор прошло уже больше десяти лет. На самом деле я был прав, так ведь?

Альтман медленно опустил веки, и этот таинственный жест мог означать все, что угодно. Гас Фаулер, который в смятении переводил взгляд с одного на другого, пытаясь уловить реакцию обоих, усмотрел в этом явное подтверждение слов Уайза и взорвался:

— Раз ты уже десять лет как все знаешь, почему ты не сказал нам раньше? Ты позволил этому проходимцу столько лет подрывать систему! Черт возьми, из-за тебя все могло полететь в тартарары!

Теперь уже возмущенные реплики сыпались со всех сторон, и, если бы Уайз предусмотрительно не отодвинулся, ближайшие соседи вполне могли бы наброситься на него с кулаками.

При виде поднявшегося переполоха, Альтман решил вмешаться:

— Дорогой Гас, мы живем в демократическом обществе, где каждый волен придерживаться любых взглядов. Мы не вправе упрекать Пола в том, что он думает так, а не иначе. Единственное ограничение состоит в том, что нельзя ставить под вопрос существование системы, которая предоставляет нам подобную свободу.

Тот, кого в начале собрания обвиняли в предательстве и едва не осудили, теперь предстал настоящим спасителем. Каждый из сидевших за столом был готов всецело поддержать его, что бы он ни сказал.

— Как бы то ни было, судить человека можно лишь за действия, а не за намерения.

— Что ж, — нетерпеливо вмешался Муниро, — теперь он перешел к действиям, так что мы вполне можем вынести ему приговор.

— Давайте не будем торопиться. Мы с вами — верховные гаранты демократии, — торжественно провозгласил Альтман. Нам нельзя ни на минуту забывать об этом. Мы взяли на себя эту роль, когда Глобалия еще только зарождалась. Как вы прекрасно помните, никто из нас не может быть ни осужден, ни исключен из совета, ни смещен со своего поста. Между нами не может быть никакого противостояния. Все должно делаться в строгом соответствии с общим мнением, и Пол, конечно, не станет этому противиться. Не так ли, Пол?