Священник, отрешенно прикрыв глаза, продолжает твердить Слово Божье.

Люди приближаются к неподвижной Джанет. Теперь они начинают соображать, что ведьма больше не страшна. Святой отец останавливает алчущих отмщения воинов, готовых растерзать бесчувственную женщину. Двое из них с явной опаской поднимают женщину на руки и уносят ее прочь.

Воронка смерча возникает ниоткуда и, непредсказуемым зигзагом проносясь по залу, задувает и без того едва теплящиеся огоньки светильников. Раздавшийся следом вопль ужаса заглушает безмятежный голос священника: — " На колени, дети мои! На колени!"…

Очнувшись от наваждения, сквозь клубы едкого дыма я вижу, как стражники под руки выволакивают израненного мужчину и волокут его ко второму кострищу, возведенному на площади. Повернув голову, я пытаюсь разглядеть несчастного, сочувствуя ему. Навряд ли он может отключить телесные ощущения, как могу это я, и его муки будут не в пример страшнее моих. Чем же он заслужил такую страшную смерть? Огонь моего костра слегка оседает, дым разгоняется ветром, и я всматриваюсь в окровавленное лицо. Не может быть!

— Торинг, любимый, — утробный вой рвется из груди, заглушая шум людской толпы, — как они могли? Ты не виновен!!

Палач плескает в огонь горючую жидкость, пламя взвивается до неба, смрадный запах горящей плоти растекается в воздухе над городом, но восторженным зрителям он кажется слаще нектара.

Холодно.

Почему мне так холодно?

Я лежу на полу, совершенно голая, уткнувшись лицом в сгиб локтя.

Поздний зимний рассвет раскрасил всё вокруг во всевозможные оттенки серого, такого же унылого, как и он сам. Лишь остатки расплавившихся свечей режут глаз желтыми лужицами застывшего воска. В распахнутом настежь окне вяло бьется тяжелая штора. Проникшие в комнату клубы морозного воздуха чудятся приветом от Снежной Королевы. Ледяной ветер сковывает тело, безысходная тоска леденит душу.

С трудом поднявшись, я апатично натягиваю халатик. Мысли мои сумбурны и нелогичны. Машинально смотрю на себя в зеркало и замираю — в полумраке тусклого утра в зеркальной глубине сиротливо дрожит и переливается одинокий огонек. Замерев, я до боли в глазах всматриваюсь в лицо женщины, держащей в ладонях маленький язычок пламени. Женщину из моего видения… Она поднимает голову, губы беззвучно шевелятся — крохотный огонек расцветает удивительным бледно-сиреневым цветком. Его окаймленные пурпурной полосой лепестки напоминают языки костра.

Внезапно из махровой сердцевины цветка, басовито жужжа, вылетает крупный светящийся жук, совершает стремительный облет комнаты и приземляется на полочку у зеркала. Опасливо наклоняюсь к нему и вижу дрожащего от страха фиолетового щенка, нетвердо стоящего на трясущихся лапах. Щен доверчиво тянется ко мне. Протягиваю руку погладить растерянную зверюшку — его громадный шершавый язык (как только поместился в маленькой пасти?) радостно облизывает мое лицо.

Я отшатываюсь, обеими руками пытаюсь стереть клейкую слизь с лица, и тут внутри меня словно распрямляется туго сжатая пружина. Распахнув настежь дверь, выскакиваю в подъезд — с металлической ручки соскальзывает мохнатая лапа, жестко царапнув когтями дверную обивку.

К лифту? Нет, тело действует само — два мягких прыжка для преодоления лестничного пролета, плавный разворот. Мозг отключен, ритм вальса — раз, два, три, раз два, три. Финальный аккорд — щелчок кодового замка на двери подъезда — и я вываливаюсь на улицу. Чужие резкие запахи щекочут внезапно обострившийся нюх, в горле зарождается глухой рык. Это я? Да, я и мне это нравится…

Серой тенью несусь два квартала, не обращая внимания на крики редких в такую рань прохожих: — "Волк! Какой волк в городе? Собака, огромная! Бешеная? Мама!". Мне не до них…

Смирно сажусь у знакомого подъезда, притворяясь мирной дворнягой, и, глядя на темные окна квартиры сестры, жду, когда кому-либо из жильцов дома приспичит отправиться по делам. Ломиться в железную дверь с кодовым замком как-то не хочется.

— Кто там? — тревожно спрашивает Оксана и, не дождавшись ответа, выглядывает в подъезд. Несколько минут обозревает пустое пространство перед собой и только потом она догадывается опустить глаза вниз, где, тяжело дыша, пытаюсь подняться с пола я. Охнув, сестра подхватывает меня под руки, затаскивает в квартиру и осторожно прислоняет к стене, по которой я благополучно сползаю вниз и уютно устраиваюсь на коврике.

— Ты что? Откуда? Вставай! — она тянет меня за руки.

— Дай лучше во что-нибудь одеться, — прошу я. — И полотенце! И выпить!

— Все сразу? И ванну?

— Ага, — киваю я, вытирая непонятные бурые ошметки с волос и закутываясь в толстый халат.

Оксана ставит на стол две пузатые рюмки и подогревает чай.

— Тебе чего — меда или сгущенного молока? — она показывает разнокалиберные бутылки.

— И того, и другого, а хлеба можно вообще не давать. Лучше кофе, для тонуса. — За что люблю свою сестру, так это за то, что она не задает лишних вопросов. — Девчонки спят? Пойду, проведаю, — Ксюша молча кивает, сосредоточенно наблюдая за туркой с поднимающимся кофе.