— Зачем? — удивился я.

Он ответил все с той же улыбкой:

— Никогда не знаешь, что и где понадобится!

И снова уткнулся в кроссворд.

Предоставленный самому себе, я подтащил кресло к телевизору и принялся смотреть кубинские сериалы.

Так мы мирно просидели в номере до самых сумерек. Наконец Чатски взглянул на часы и объявил:

— Идем, парень, пора!

— Куда пора? — спросил я.

Он подмигнул мне:

— На встречу с другом.

Не добавив больше ни слова, он подхватил свой новенький портфель и направился к выходу. Хоть мне и не слишком понравились эти его перемигивания, выбора у меня в обгцем-то не было — я покорно потащился следом, прочь из номера, снова через боковой выход из гостиницы, к ожидающему нас такси.

В сумерках движение в Гаване сделалось еще хаотичнее.

Я приоткрыл окно в машине, чтобы видеть, слышать и обонять город, и был вознагражден изменчивыми, но не смолкающими всплесками музыки, раздававшейся из каждой двери и каждого окна на нашем пути и подхваченной множеством уличных музыкантов.

Музыка звучала то громче, то тише, по всему городу, и всякий раз докатывалась до наших ушей патриотичным мотивом «Гуантанамеры».

Такси ехало по каким-то кочкам, по грубо вымощенной улице, сквозь толпы людей, неумолчно поющих, чем-то торгующих и, как ни странно, играющих в бейсбол. Я очень быстро запутался в кривых переулках, и к тому моменту, когда такси остановилось у заграждения из массивных железных шаров поперек дороги, давно уже забыл, откуда мы приехали. Чатски повел меня через площадь к перекрестку, у которого стоял… как будто бы отель. Здание сияло ярко-оранжевым в свете заходящего солнца. Я проследовал за Чатски внутрь, через бар с пианино и мимо нескольких портретов Эрнеста Хемингуэя, стилизованных под детские рисунки.

В дальнем конце фойе была шахта старинного лифта; мы прошли туда, и Чатски позвонил в звонок. Сбоку стояли какие-то шкафы с сувенирами; в витринах красовались пепельницы, кружки и другие предметы с изображениями Эрнеста Хемингуэя, более умело выполненными, чем детские рисунки в фойе.

Приехал лифт; мрачный старик оператор сдвинул массивную металлическую решетку. Мы с Чатски вошли. Вслед за нами втиснулись еще несколько человек, оператор вернул решетку на место и перевел внушительную рукоять в положение «Вверх». Клеть лифта дернулась и медленно поползла на пятый этаж. Здесь оператор снова повернул рукоять, и кабина рывком остановилась.

— Комната Хемингуэя! — объявил старик, открыл кабину, и остальные пассажиры высыпали наружу.

Я вопросительно взглянул на Чатски, но он помотал головой и жестом показал наверх, так что я остался в лифте. Кабина рывками поднялась еще на два этажа вверх. Лифт замер. Старик открыл металлическую дверь, и мы наконец-то вышли в небольшую комнатку. Откуда-то поблизости доносилась музыка. Чатски взмахом руки пригласил меня на крышу и повел на звук.

Трио музыкантов исполняло песню про ojos verdes [31] ; мы их увидели, когда зашли за перегородку, — трех мужчин в белых штанах и традиционных рубахах навыпуск — гуаяберах. Позади них, у стены, располагался бар, а с двух других сторон внизу под нами распростерся город — Гавана в оранжевом свете заката.

Чатски подвел меня к низкому столику в окружении мягких кресел, и мы присели.

— Ничего видок, а?

— Очень красиво, — согласился я. — Мы сюда окрестностями пришли любоваться?

— Нет, я же тебе сказал. У нас тут встреча с другом.

Не знаю, шутил он или нет; Чатски явно не собирался продолжать разговор. Во всяком случае, в этот момент у нашего столика появился официант.

— Два мохито, — заказал Чатски.

— Вообще-то я, пожалуй, лучше пива выпью, — произнес я, припомнив, как уже заснул сегодня днем после мохито.

Чатски пожал плечами.

— Попробуй местный «Кристал», вполне терпимо.

Я кивнул официанту; уж выбор пива Чатски точно можно доверить. Официант кивнул мне в ответ и направился к бару за напитками, а музыкальное трио завело «Гуантанамеру».

Мы едва успели сделать по глотку, как к нашему столику подошел довольно низенький человек в коричневых слаксах и лимонно-зеленой гуаябере, с портфелем в руках.

Чатски вскочил с места и протянул руку.

— Ии-ваан! — вскричал он, и я даже не сразу понял, что это не внезапный приступ синдрома Туретта, а просто имя незнакомца на кубинский манер — Иван.

Ии-ваан тоже протянул руку, а потом они с Чатски обнялись.

— Кам-Бейл! — воскликнул человечек, и я опять не сразу вспомнил, что Чатски нынче зовут преподобным Кемпбеллом Фрини.

Пока в мозгах у меня закипало, Иван уже вопросительно обернулся ко мне.

— Ах да! — встрял Чатски. — Это Дэвид Чарси. Дэвид, это Иван Эчеверрия.

— Mucho gusto [32] , — отозвался Иван, пожимая мне руку.

— Приятно познакомиться, — ответил я по-английски, потому что не знал, говорит ли «Дэвид» хоть сколько-нибудь по-испански.