Все.

Дальше можно было не волноваться.

А если и париться, то только по поводу завистливых взглядов остальной многочисленной абитуры.

Сочинение – уже написано на «пять», что и зафиксировано в соответствующей графе соответствующей ведомости.

Русский и литература устные – тоже «пять».

Средний балл в аттестате – соответственно «пять ровно».

Остается только история, которую я знаю даже не на «отлично», а уверенно в пределах второго-третьего курса.

Без всяких репетиторов занимался, по университетским учебникам, самоучкой.

Люблю потому что.

А 23,5 – стопроцентно проходной балл.

Даже на журфаке.

У меня же после истории маячит твердое 24.

Так сказать, – с уверенным запасом.

Можно начинать праздновать поступление…

…На истории-то меня, естественно, и завалили.

Нет, сначала, разумеется, – все шло хорошо.

Мы очень мило обсудили с принимающим экзамены аспирантом историю феодальной раздробленности на Руси, с двенадцатого по четырнадцатый век. Легко ответил я, соответственно, и на второй вопрос.

Он даже пошутил, что жалеет, что я выбрал именно этот факультет, а не более для меня, по его мнению, подходящий исторический.

А потом, перед тем как ставить оценку в ведомость, он взглянул в списки и отчего-то откровенно погрустнел.

Протер очки.

Скривился.

Засунул обратно в пачку вынутую оттуда сигарету.

И – начал гонять меня по дополнительным вопросам.

Да так, что оба вспотели.

Гонял долго.

Ровно до тех пор, пока не поймал – пусть и на довольно-таки незначительной ошибке.

Как сейчас помню, речь шла о «четвертом важнейшем постановлении двадцатого съезда партии».

Три-то я помнил, хотя школьной программой и они не сильно предусматривались: разоблачение культа личности, Варшавский договор, признание возможности мирного сосуществования капиталистической и социалистической систем.

А вот о том, что делегатам съезда было предложено обратить особое внимание на сельское хозяйство, – нет, даже не забыл.

Тупо не знал.

Кстати, – ничего удивительного.

Еще раз: к школьной программе этот вопрос вообще никакого отношения не имел.

Просто не мог иметь.

По определению.

Потому что этот вопрос и в гуманитарных-то вузах не очень, врать не буду, изучался. Только в том случае, если искомый студент специализировался именно на истории КПСС.

Тогда – могли и спросить.

Ну а так, – на хер оно кому нужно, простите, это малозначимое решение о сельском хозяйстве.

От двадцатого съезда до целины – целая эпоха еще впереди.

Еще напринимают…

…Как, кстати, – и многие предыдущие вопросы, это я потом понял, когда все-таки стал студентом-гуманитарием, уже после армии.

Дошло, наконец.

Ну а тогда – аспирант, с сожалением покачав головой и пожав плечами, сказал, что оценить мои знания на «отлично» у него, к сожалению, – не получается.

Если б я своими глазами не видел, как он прямо передо мной поставил «пять» девочке, спутавшей дату начала второй мировой войны с датой начала Великой Отечественной, – и вообще откровенно «плававшей» по всем вопросам, – я б ему, возможно, и поверил.

А так…

…Я тогда был еще молод, горяч и верил в ранних Стругацких с их всеобщей и обязательной победой коммунистической справедливости.

Поэтому сдуру и поперся на «апелляцию».

Которую, по всем законам жанра, принимал тот же самый несчастный аспирант: угрюмый и сутулый молодой человек со сложным плоскостопием, небольшим вялым животиком и в тяжелых «профессорских» очках.

Он долго вертел в руках мое заявление, потом хмыкнул, спросил, употребляю ли я «никотиновые палочки» и жестом пригласил меня поговорить в курилку.

Мне ему куда больше в таблицу хотелось зарядить, чем какие-то умные разговоры разговаривать.

Но – дело есть дело.

Поплелся.

Обычная лестница, точнее – лестничная клетка.

Урна с окурками.

И – с ними же – пустая консервная банка на подоконнике.

Вот тебе и весь журфак МГУ.

Мать его…

…Очкарик легко, несмотря на косолапую походку рахита, запрыгнул на подоконник, поерзал на нем мосластой интеллигентской задницей, достал пачку сигарет, спички и – снова вздохнул.