Первое мое стихотворение было опубликовано в школьной стенгазете.

Называлось оно «Вертикаль», и больше я об этом безобразии, к счастью, ничего не помню.

К счастью, – потому как стихи сии были, разумеется, – полным говном.

А вот саму школу, – точнее, старшие ее классы, – напротив, помню очень даже хорошо.

Ага.

Тяжело такое запамятовать.

Хотя бы потому, что девятый и десятый классы были, пожалуй, самые шкодные, романтичные и забавные годы в моей жизни.

Да и сама по себе школа была – ого-го.

Специализированная.

В смысле, – музыкальная, а вовсе не то, что вы подумали, зная скверную репутацию автора этих строк.

Можно сказать, – элитная.

Московская Государственная городская хоровая капелла мальчиков при институте имени Гнесиных.

Располагавшаяся непосредственно на Пушкинской, в Малом Палашевском переулке, неподалеку от Патриарших прудов, куда мы все, начиная с восьмого класса, дружно бегали за сигаретами.

Табачную точку, кстати, называли «у грузинки», хотя торговавшая там милая тетушка никакой грузинкой, разумеется, не была, а наоборот, оказывалась вполне себе реальной мамой знаменитого в ту пору музыканта Александра Кутикова из культовой тогда группы «Машина Времени».

Вот у нее как раз – и затоваривались.

В полный рост, ага.

Человек-то, собственно говоря, нужды и запросы молодого поколения музыкантов – вполне даже понимающий. Ибо ходят упорные слухи, что музыканты «Машины» временами не только табак курят, но об этом можно – только шепотом…

…Она, в смысле, школа, – собственно говоря, и сейчас там располагается.

В Палашевском.

Такая фигня…

…Вот там-то я и учился, если это так можно назвать, – музыке, – под доблестным руководством самой грандиозной Нинель Давыдовны Гамбург, Царствие ей Небесное.

Великая была тетка, чего уж там.

Великая и Ужасная.

Сейчас этой самой Капеллой руководит мой бывший одноклассник и, кстати, отличный товарищ, Леня Баклушин, чуть ли уже не заслуженный артист России, – бывший некогда нормальным таким московским музыкальным ботаником, обладавшим замечательным дискантом и вполне себе банальной школьной кличкой «Боевой Бекля».

Почему, кстати, «боевой» – лично для меня до сих пор загадкой остается.

Глумились, наверное.

А что реальным поводом послужило – сейчас уже как-то и не упомню…

И я искренне сомневаюсь, что добрейший и талантливейший Ленчик хотя бы на йоту может приблизиться к тому уровню поистине сверхъестественного ужаса и совершенно нереального обожания, которые сопровождали грозную Нинель по гулким коридорам сего богоугодного и, очевидно, богоспасаемого учебного заведения.

Потому как без Божьей помощи этот шалман, сомневаюсь, что и неделю бы простоял: разнесли бы на хер подрастающие надежды столичной, российской и прочей мировой музыкальной культуры, ага.

По кирпичику бы разобрали.

Эту бы энергию – да в мирных целях, что называется…

…Но Нинель при этом боялись – я так даже собственного сержанта в армейской учебке не опасался.

Клянусь.

Мне холодный бериевский блеск ее красивых фирменных очков с сильными диоптриями (отчего и без того большие глаза казались непропорционально огромными) даже в армии являлся, в жутких ночных кошмарах.

Однополчане говорят – криком кричал во время таких сновидений.

И это – на войне, так, на секундочку.

Армия-то у меня, врать не буду, была такая, – что там и без грозной музыкальной директрисы кошмаров вполне хватало.

С головой, что называется.

Один старшина Припятко чего стоил.

Нда…

Но Нинель…

…Я почему так думаю, что любые, даже самые грозные сержанты и старшины, в любой самой страшной учебке ВДВ, позорно бежали бы при ее приближении, теряя малиновые околыши с голубых, как небесная лазурь, лихо заломленных на правое ухо десантных беретов.

Стр-р-рашный человек, врать не буду.

Чуть позже расскажу…

…Впрочем, сам я Нинель Давыдовну отнюдь не обожал.

Не за что было, честно говоря.

Только боялся, до дрожи в хорошо тренированных коленях почти что профессионального спортсмена-лыжника.

Но и – не более того.

Были, извините, причины.

Дело в том, что само мое пребывание в стенах искомой Капеллы смогло случиться только после грубейшей профессиональной ошибки и по недогляду той самой великой и ужасной Нинели, исправить которую, на мое счастье, она так, по ряду причин, и не сподобилась.