– Раны линейные?

– Да. Рваных не было ни одной. То есть он орудует не каким-нибудь ржавым кухонным ножом, а бритвой или скальпелем.

– Скобки?

– Нет, ни скобок, ни швов не накладывает. Но раны не инфицированные, заражения нет. Заживают сами.

– Одна-две недели.

– В течение этого времени он, очевидно, где-то держит ребенка. Прежде чем выпустить. А пока приводит жертву в невменяемое состояние. Впрочем, сама такая операция уже способна лишить разума. А потом лицо превращается в смеющуюся маску, сам знаешь.

– Действительно, Квазимодо, - в раздумье произнес Тероян.
– Гюго. А где сейчас жертвы?

– Кто в клинике, а кто уже у родителей. Не откажешься же ты от своего чада, каким бы он ни стал по вине мерзавца?

– Реакция детей - истеричный смех, плачь?

– Ну да, другой нет!
– Карпатов раздавил окурок, как гусеницу.
– Я же говорю: разума нет. Они превращены в зверюшек, прости за сравнение.

– Может быть, он мстит за что-то их родителям?

– Мы проверяли эту версию. Но тогда и родители, хотя бы кто-то из них, должны знать друг друга. Нет. Во всех тринадцати случаях - последний, правда, только принят к производству, - никто никого не знает. Все совершенно случайные люди. Никакой связи. Профессии - самые различные: от кладовщика до бизнесмена. Никаких требований выкупа или угроз. Исчезновение ребенка - гробовое молчание - затем появление уродца. Что это, тяжелая форма шизофрении?

– А почему ты думаешь, что маньяк - один-единственный?

– А мы так и не думаем, - сощурился Карпатов.
– Это все газетчики. Им нужно персонифицировать зло в одном человеке. Может быть, там двое-трое... Пока мы только топчемся на месте. Честно говоря, не за что ухватить. Какой-то призрак. Тень отца Гамлета. Улики - хрен с ними, кое-какие есть, не в них дело. Главное, понять, для чего он все это вытворяет? Ведь есть же у него какая-то цель? Какая-то своя, пусть сумасшедшая, идея? Какой-то гиперсдвиг?

– А прежде, в других городах ничего схожего не было?

– Нет. Это наш, московский маньяк. Гастролер исключается. Где-то здесь у него должно быть убежище, где он мог бы держать детей, пока не заживут раны. И в это время доводить их до состояния полного помешательства.

– Удалять разум.

– Именно. Поэтому я сомневаюсь, что твоя девушка, Глория, побывала у него в руках. Она лишилась памяти лишь частично, разум ее сохранен. Следов насилия нет, тем более этих чудовищных надрезов. И кроме того, он занимается детьми, а не взрослыми девушками. А если бы она случайно стала свидетельницей его преступлений, то вряд ли бы он оставил ее в живых. Маньяк слишком осторожен.

– Но, послушай, Олег, а если он не в силах убить человека? Если он способен только на то, чтобы причинить ему физические и моральные страдания, раздавить психику? Мог он отпустить девушку после того, как убедился, что она уже не представляет для него опасности, что память ее безвозвратно утеряна? Он мог знать, что в таких случаях ее восстановление крайне сложно, почти исключено. Судя по его "операциям", человек этот имеет медицинские навыки и, я уверен, наверняка изучал психологию. Разбирается в процессах, связанных с человеческим мозгом.

Карпатов устало посмотрел на него.

– А почему бы тебе, Тим, не оставить все это дело? Пусть им занимаются профессионалы. Твоя Глория вполне здорова. Ну не помнит она прошлого, ну и хрен с ним, не такое уж оно было у всех нас прекрасное. Может быть, это счастье, что она его забыла? Пусть начнет новую жизнь. Все у нее есть: способности, красота, интеллект. И кроме того, есть еще ты. Ты поможешь. Отходите в сторону, пока не поздно.

– Это невозможно, - сказал Тероян.
– Носить в подсознании болевой шок нельзя, как бы глубоко ты его ни запрятал. Рано или поздно он вырвется наружу. Вот тогда наступит конец. Она превратится в зверя. В пантеру. А сейчас еще есть время отыскать причину ее болезни и составить нужный рецепт. Поэтому не упрямься, а дай-ка мне самому взглянуть на материалы следствия по Квазимодо. Я хочу обладать не только газетной информацией.

– А мой пистолет тебе заодно не отдать?

– Понадобится - попрошу и пистолет.

– Ну ладно, - вздохнул Карпатов.
– Приходи в понедельник к четырем на работу. Пропуск я выпишу. Запру тебя в своем кабинете на один час. Уложишься.

– И еще. Хорошо бы проверить: был ли доктор Саддак Хашиги в Москве, когда произошли все эти тринадцать случаев? Или он мотался по заграницам?

– Понимаю твою мысль, но сие весьма трудно сделать.

– Попробуй через ФСК или таможню.

– Ты хочешь нагрузить меня работой, которой и так выше крыши. Это пустой след, уверяю тебя. Иностранный подданный - пусть он даже чувствует себя здесь королем, шахом - и совершать в столице чужого государства такие чудовищные преступления? Нереально.

– А ты не поленись, проверь.

– Попробую, - усмехнулся Карпатов.
– Что еще ты мне поручишь? Установить слежку за Хашиги? Явиться к нему с обыском? Через день я окажусь на улице.

– Пока все.

– Спасибо, родной.