Мой спутник героически шёл впереди меня, словно водорез рассекая толпу на платформе (при моём хрупком сложении такая помощь была как нельзя кстати). Вдруг он остановился и посмотрел на меня. На мгновение мы оказались неподвижным островком в движущемся людском потоке. Левой рукой мой попутчик держал трость и прижимал к груди пачку мятых листов. Правой он сжал мою ладонь. На лице его было написано напряжённое ожидание.

— Мисс Бронте, ваш приговор? Что я скажу Нелли?

Я колебалась. Что ответить? Что сказать старой женщине у её смертного одра?

Через плечо мистера Локвуда я увидела, как сквозь толпу пробираются несколько человек. Они оглядывались по сторонам и указывали руками в нашу сторону. Среди них была высокая дама, очень красивая черноглазая блондинка. Каким-то образом я сразу поняла, что это дочь Эдгара и Кэти и что встречает она моего собеседника. Надо было отвечать сейчас — или уже никогда.

— Скажите миссис Дин, что она не могла поступить иначе, — выпалила я. — Скажите, что у неё не было выбора. Она должна была следовать закону.

Мои последние слова утонули в гудке встречного поезда. Кто-то окликнул мистера Локвуда; тот обернулся. Последнее рукопожатие, и мы расстались.

Я пересела на поезд до Кейли и к полудню была дома.

Стоял тёплый мартовский полдень. Я сидела у постели старой леди. Лицо у неё было сморщенное и дряблое, как зимнее яблоко, но старческая рука сжимала мою с молодой силой. В комнате, просторной, светлой, хорошо обставленной, мы были не одни. Чуть поодаль, в тёмном уголке, сидела моя сестра Эмили. Через полуоткрытую дверь доносились приглушённые голоса.

Старушку звали Нелли Дин, комната находилась на Мызе Скворцов, а голоса в соседней комнате принадлежали миссис Кэтрин Эрншо (вдове Гэртона Эрншо и дочери той самой Кэти, чья история так поразила меня) и мистеру Чарльзу Локвуду, недавнему моему попутчику. На столике у кровати прямо передо мной лежала знакомая пачка пожелтелых листков.

Читатель, ты спросишь, наверно, какими бурными происшествиями, потрясающими открытиями, какими душещипательными речами были наполнены три месяца между январским днём, когда я распрощалась с мистером Локвудом на перроне, и тихой сценой, которая теперь предлагается твоему вниманию.

Ответ прост и лаконичен: никакими! Ничего, похожего на происшествия, не скрашивало скуку пасторского дома; никто, кроме неотёсанного папиного младшего священника и нашей экономки Табби, не сказал мне за это время больше двух фраз подряд. Хуже того, Учитель Эже не откликался и не отвечал на мои письма, хотя, боюсь, его молчание само по себе — красноречивейший из ответов.

Молчание воцарилось и между мной и Эмили. По приезде я, конечно, не удержалась и задала ей несколько вопросов о Хитклифе; результатом стало необычное и продолжительное отчуждение. Мы почти не разговаривали, разве что о болезни отца или о домашних делах. Но даже и в этих привычных хлопотах мы были разобщены — Эмили вместе с Табби хозяйничала на кухне, а я в одиночестве убирала постели и вытирала пыль.

До последнего времени молчал и мистер Локвуд. Хотя, спешно покидая поезд, мы и не условились о встрече, в глубине души я ждала от него весточки, — после нашего вынужденного, но искреннего сближения; тем более что от Мызы Скворцов до Хоуорта рукой подать.

Однако он долго не давал о себе знать. И вот вчера к нам постучал нарочный и сообщил, что у него для меня письмо. Сердце моё забилось: Учитель Эже — мой возлюбленный maitre [24] !Увы! Я надела очки и различила гиммертонский штемпель; однако любое письмо было приятным разнообразием в нашей пресной жизни. Я вскрыла конверт.

Содержимое повергло меня в изумление. Со всей торжественностью, подкреплённой белоснежной тиснёной бумагой и восковыми печатями, хозяйка Мызы Скворцов просила «мисс Бронте и её сестру (то есть Эмили, поскольку Энн была в отъезде) посетить их скромное жилище». Приглашение было сделано по настоятельной просьбе миссис Эллен Дин, которая желала переговорить с обеими (именно обеими) сёстрами. Сама миссис Эрншо и мистер Локвуд, с которым мисс Бронте познакомилась в поезде, будут глубоко признательны обеим мисс Бронте, если те согласятся их навестить. Экипаж заедет в одиннадцать.

Разумеется, я готова была ехать хоть сию минуту. Разговор с миссис Дин мог пролить свет на некоторые вопросы, которые возникли у меня после чтения Хитклифовой рукописи и остались без ответа. К моему удивлению, Эмили охотно согласилась меня сопровождать. Экипаж прибыл, как и было обещано.

Как бы ни томилась я в своём заточении последние три месяца, жизнь шла своим чередом. В этом я с горечью убедилась, когда мистер Локвуд встретил нас в прихожей Мызы Скворцов. Мой попутчик явно преобразился в обществе статной женщины, коей он нас и представил. Мрачная напряжённость, подмеченная мною в поезде, испарилась, сменившись пышущим довольством, которое передалось мне через его дружеское пожатие и через ту радость, с которой он смотрел на меня, на миссис Эрншо и вообще на всё вокруг. По большей части он довольствовался тем, что смотрел, предоставив миссис Эрншо говорить.