— Вот так, — объявил я, — теперь к нам никто не нагрянет. Я ведь ни с кем вас делить не хочу, Эдгар.

В бешенстве он оглядывался, ища возможность сбежать или защищаться.

— Как видите, здесь очень удобно — ни ручья, ни нездоровых испарений, — вам нет нужды опасаться за своё здоровье; только одна дверь и одно окно. Да, слишком высокое, чтобы заглянуть. Это единственный недостаток, а так всё вполне подходяще. Я-то знаю, ведь я провожу здесь немало времени, это мой штаб, мой кабинет. Вы не забыли об этом, Эдгар? Да нет, конечно. Так любезно с вашей стороны было напомнить мне, что я конюх. А место конюха — на конюшне, с животными. Так что я на своём законном месте.

Пока я произносил эту речь, Эдгар, без малейших помех с моей стороны, открыл сначала одну, потом вторую дверцу чулана, всё ещё надеясь найти выход.

— Ах, вы снизошли до того, чтобы поинтересоваться моим ремеслом. Как мило. Здесь лекарства — в этих бутылках средства от жара, мази для ран. Осторожно! Как вы неуклюжи — смотрите не напоритесь теперь на осколки! Но не смущайтесь, продолжайте осмотр. Да, в этом шкафчике бинты, кетгут — чтобы сшивать, железные клейма, полный комплект; тут всего в достатке, на все случаи жизни. Ну, вперёд, ручаюсь: за следующей дверцей — самое интересное.

Он распахнул дверцу и, вздрогнув, захлопнул опять. Шагнув вперёд, я снова открыл её.

— Не спешите, это — самое главное! Здесь мои инструменты — особые, ведь я хирург, вы не знали? Сегодня утром я выполнил тонкую работу, вот этими самыми зажимами, иглами и ножами — смотрите, какие острые! Я хорошо их точу. А здесь ланцет — вскрывать фурункулы (ведь у лошадей те же болезни, что у людей), пилы для костей, щипцы для трудных родов — они, конечно, гораздо больше, чем те, что используют для людей, — но смотрите — вот исключение — вот эти особые инструменты подходят и для людей, и для лошадей. — Я вытащил ящик с инструментами, снабжёнными острыми захватами. — Знаете, для чего они?

Линтон покачал головой, отпрянув от меня так, что снова налетел на деревянные колышки и железные крючья, на которых висела кожаная сбруя. Я подошёл к нему.

— Нет? Никогда не видели? — Я поднёс ящик поближе, чтобы он мог рассмотреть, и указал на набор острых закруглённых захватов. — Ну, угадайте по форме, что отрезают с их помощью? Эта часть тела у человека не намного меньше, чем у лошади, хотя в вашем случае различие может оказаться гораздо больше обычного.

И вот тогда Линтон закричал.

— Орите громче, — подбодрил я, — какой-нибудь прохожий подумает просто, что ветер завывает в кровле.

На улице бушевала буря, в маленькое окно хлестали ветер и дождь, деревья стонали, как привидения. Я знал — действовать надо быстро; буря быстро доберётся до аббатства и заставит обитателей Торнфилда поторопиться с возвращением.

Он не страдал, Кэти, — потом, во всяком случае. К его чести, ему удалось собраться и нанести мне несколько довольно болезненных тычков, но сокрушительным ударом в подбородок, от которого он потерял ориентацию в пространстве, я положил этому конец. Для верности я прижал к его ноздрям губку Spongia somconifera, которой мы пользуемся, чтобы успокаивать лошадей. Он тихо застонал, но полуоткрытые голубые глаза ничего не видели.

Я работал быстро. Крепко привязал сбруей его запястья и лодыжки к крюкам на стене, чтобы придать телу удобное для работы положение и на случай, если Линтон очнётся слишком рано. Потом, закрепив его, подобрал инструменты для этой тонкой операции, которую выполнял столько раз вместе с Дэниелом, но никогда ещё она не требовала такой точности исполнения, такой аккуратности при ампутации, такой тщательности при сшивании сосудов, мышц и кожи.

Я сделал всё за несколько минут. Крови почти не было. Разрез, который я смазал целебной мазью, сделал бы честь самому искусному хирургу, швы мелкие и ровные. Забинтовав рану, я застегнул его бриджи, развязал путы и поднёс к его носу нюхательную соль.

Я рывком перевернула рукопись, щёки мои пылали; потом исподлобья взглянула на мистера Локвуда — не разбудило ли его это резкое движение; не хотелось, чтобы моё потрясение и замешательство кто-то заметил. Но укрытая одеялом фигура не шевелилась.

Хитклиф! Животное! Изверг! Безумец! Пелена спала с моих глаз; я увидела его таким, каков он был. Без сомнения, он вполне заслуживал своей злосчастной судьбы; да, и краха своих безудержных желаний.

Я была вне себя. Хотелось докричаться до Хитклифа, заставить понять, каким чудовищным заблуждением были все его самооправдания, каким извращённым выродком предстал он в моих глазах. Но он был недосягаем для моих проповедей. Я не могла говорить с ним, а он со мной — мог.

Я могла лишь заткнуть уши. Читать дальше не было надобности; да и не стоило; в дополнительных подробностях я не нуждалась, заключение сделано: Нелли Дин поступила мудро, разрушив планы этого монстра.

Больше сказать было нечего.

И всё же… всё же…

Казалось, будто до меня донёсся голос моей сестры Эмили — звёзды дрожали в ночном небе, а голос звучал — и сплеталась затейливая паутина рассказа. «Трусиха! И ты от этого отвернёшься? Признаешь лишь пресное подобие жизни, а грубая подлинная изнанка — не для тебя? Не хватает смелости жить самой, так хотя бы не бойся вникнуть в чужую жизнь. Чтобы жить, нужно мужество; знай это, склони перед ним голову».