Он расправил плечи, пригладил волосы. Его лицо было бесстрастным.

— Не переживай из-за меня. Со мной все будет в порядке. Я больше не хочу слушать эту чепуху.

Она опустилась на софу рядом с ним.

— Хорошо, Скэнлон, как скажешь.

Они провели остаток воскресного утра, слушая «Лебединое озеро» Чайковского и читая газету, почти не общаясь между собой. Днем по телевизору показывали «Касабланку». Джейн заплакала в конце фильма, она всегда плакала на этом месте. После кино она посмотрела на Скэнлона, словно собираясь что-то сказать, но передумала и, приблизившись к нему, поцеловала.

Он остался холодным и не ответил на ласку.

— Тони, хочешь заняться любовью? — нежно спросила она.

Все его внимание было сосредоточено на рекламе апельсинового сока. Он не ответил на призыв. Джейн положила голову ему на плечо, снова попыталась убедить, что его импотенция — временное явление. А если он так переживает, то, может быть, ему нужна профессиональная помощь? Но он был настроен несговорчиво.

— Нам надо поговорить об этом, Тони.

— Не о чем говорить.

— Есть о чем, — настаивала она.

— Ты не понимаешь по-английски, что ли? Я сказал, не о чем говорить, — в его голосе появились резкие нотки.

— Мужчины! Они никогда не говорят о том, что их тревожит!

Он встал и переключил телевизор на другую программу.

На следующей неделе он не ответил ни на один ее телефонный звонок.

В пятницу она позвонила снова. Слушая ее голос, он понял, как скучает по ней. Но вместо того, чтобы сказать это, вместо того, чтобы пригласить ее на свидание, он сказал, что слишком занят, заново обучаясь ходить. Он обещал позвонить ей наутро, но не позвонил.

Мысль об импотенции довлела над ним ночами, лишь иногда он забывался тревожным сном. Ночной кошмар всегда был один и тот же. Ночь за ночью. Они с Джейн лежали на большой кровати. Он не мог возбудиться. Он стал на одно колено, придерживаясь левой рукой, отчаянно пытаясь удержать равновесие. Она наблюдала за ним, не говоря ни слова. Незнакомый человек выглядывал из темноты. Странная улыбка появлялась на губах Джейн. Он падал на край кровати, неуклюже пытаясь встать снова. Она заливалась злым, едким смехом. В этот миг из мрака выныривал его отец.

Он просыпался в ужасе, мокрый от пота, дрожа всем телом.

Спустя неделю, в субботу, раздался стук в дверь. Он открыл и увидел Джейн Стомер. Та стояла уперев руки в бока, ее красивые губы тряслись от злости. Она быстро взглянула на него и прошла в комнату. Он закрыл дверь, прислонился к ней и стал ждать неизбежного взрыва.

Джейн повернулась к нему лицом и хрипло спросила:

— Я имею право знать, какие у тебя планы относительно наших отношений? Если все кончено, Скэнлон, тогда какого черта? Будь мужчиной и скажи об этом, чтобы я могла спокойно жить дальше.

Не найдя подходящих слов, он посмотрел в ее молящие глаза и промолчал. Как человек может сказать любимой женщине, что больше не должен видеть ее? Как человек может вычеркнуть из своей жизни единственную женщину, с которой был совершенно счастлив?

— Извини, — пробормотал он, опустив глаза.

Она подбежала, отпихнула его в сторону и распахнула дверь.

— Ты дурак, Тони Скэнлон, проклятый дурак!

Она хлопнула дверью и ушла.

Недели одиночества быстро превратились в месяцы.

Он стал затворником и проводил дни в борьбе со своим недугом: он бегал, занимался аэробикой, бесконечно вышагивал по квартире. Дни пролетали быстро, но одинокие ночи тянулись без конца. Он стал ходить в «Розлэнд», всегда в одно и то же время, когда бальные танцы уже кончались, а дискотека еще не начиналась. Он поднимался в выставочный зал и, притворяясь, будто разглядывает коллекцию туфель известных танцоров, смотрел в зеркало, чтобы успеть исчезнуть, если появятся знакомые. Сержанту следственного отдела не пристало ходить на танцы одному.

В зале он терялся в толпе танцоров, крутился в ослепительном свете, хлопая в ладоши в такт музыке. Он стал постоянным посетителем «Розлэнда», одним из одиноких людей, прячущих здесь свои страхи и тайны.

После одиннадцатимесячного отпуска по болезни Скэнлон решил вернуться в полицию. Каждую неделю, приходя отмечаться к полицейскому врачу, он просил снова выписать его на Службу. Врач, добродушный человек с едва заметным шотландским выговором, искоса смотрел на Скэнлона и оставлял его просьбы без ответа. В понедельник, когда шла первая неделя двенадцатого месяца его больничного, Скэнлон снова пришел к хирургу. Когда он входил в его кабинет на шестом этаже, хирург как раз заполнял медицинскую карточку Скэнлона.