— И за что я только терплю тебя, не знаю.

— Так ведь иначе быстро заскучаешь, — ответил Джейми Фишер.

Несмотря на то что острая на язык девица и безусый юнец были неразлучны, их не касались никакие сплетни. На чем бы ни держалась эта привязанность, все понимали — в ней нет ни капли романтических чувств.

Следующий забег был в два часа. Белые и цветные прогуливались по ипподрому и полю, в Жокейском клубе слуги распаковывали корзины с едой и откупоривали бутылки.

А с дорожки начали сзывать покупателей на торги рабов:

— Негры Джона Хьюджера. Сборщики риса и хлопка, лесорубы, механики, домашние слуги и дети! Сотня первоклассных экземпляров!

Эдгар Пурьер взял у помощника торговца список и пробежал по нему пальцем.

— Эндрю собирается поторговаться за лот номер шестьдесят один. «Кассиус, восемнадцать лет, музыкант».

— Кассиус принесет не меньше тысячи, — сказал Генри Кершо.

— По меньшей мере одиннадцать сотен, — поправил Джейми Фишер.

— Спорим на двадцать долларов?

— У тебя нет двадцати долларов.

И хотя Генри Кершо был тяжелее Джейми на восемьдесят фунтов и привык поступать по-своему, он улыбнулся. С весомым превосходством кошелька Джейми даже молодому медведю остается только улыбаться.

— Джулиет, зачем Эндрю понадобился музыкант с банджо? — спросил Эдгар Пурьер.

— Когда Эндрю грустит, музыка очищает ему душу.

Генри Кершо, отхлебнув, предложил фляжку Джулиет, от чего та, вздрогнув, отказалась. Генри заметил:

— Ни за что не угадаешь, какой конь тянул на прошлой неделе тут тележку с рыбой.

— Верно, Текумсе? — сказал Джейми Фишер, — Разве Ретт Батлер не оставил своего коня с Бонно?

— Лучший моргай [10] в Низинах вез рыбу, — продолжал Генри Кершо, — Я предложил за него две сотни, но негр сказал, что лошадь не его.

— Текумсе стоит не меньше тысячи, — сказал Эдгар Пурьер. — Почему не заставил ниггера продать?

Генри Кершо ухмыльнулся.

— Может, тебе бы и удалось, Эдгар, а мне, черт побери, не поздоровилось бы. Ведь Ретт может вернуться со дня на день.

— А где, кстати, сейчас Батлер? — спросил Джейми.

— Где-то в Никарагуа или Санта-Доминго, — пожал плечами Генри Кершо.

Эдгар сказал:

— Слышал, он в Новом Орлеане. Красотка Уотлинг, Ретт Батлер, внебрачный ребенок Ретта… неплохая настоечка, верно?

Джулиет Раванель подняла брови.

— Эдгар, до тебя дошли самые цветистые слухи. Разве дочка Уотлингов отправилась не в Канзас к родне?

— Родня в Миссури. Но девица туда не поехала, — ответил Эдгар, — Миссурийские Уотлинги терпеть не могут аболиционистов. Ты что, газет не читаешь?

— Эдгар, — игриво сказала Джулиет, — зачем нам, легкомысленным дамам, читать газеты, когда есть джентльмены, которые объяснят все как есть?

Джейми Фишер закашлялся, чтобы скрыть ухмылку.

— По-моему, — сказала мисс Раванель, — гораздо интереснее узнать, что дочка Лэнгстона будет делать с моим дорогим братцем. Розмари определенно его добивается.

— Всегда найдется девица, готовая броситься на шею Эндрю. Не знаю, почему он мирится с этим, — фыркнул Джейми.

— По той же причине, почему он терпит тебя, дорогой Джейми, — сладко улыбнулась Джулиет, — Братец не может без поклонников.

— Сколько времени уйдет у Эндрю, чтобы пленить мисс Розмари? — задумался Эдгар.

— Держу пари, что успеет до конца Недели скачек.

В тени зеленых дубов по ту сторону ипподрома престарелая миссис Фишер, ее внучка Шарлотта и Джон Хейнз устроили пикник. Компания «Хейнз и сыновья» разместила рекламу скачек в Филадельфии и Нью-Йорке: «Неделя скачек в Чарльстоне: поездка в оба конца, размещение в гостинице, питание — все включено!» Джон заказал номера для своих туристов в отеле «Миллз» на Куин-стрит, с лучшим столом во всем Чарльстоне.

Некий турист из Нью-Йорка не скрывал своих симпатий аболиционистам и оскорбил нескольких южан на борту экскурсионной шхуны в Балтиморе.

Однако, узнав, что мистер Миллз — вольный негр, сей аболиционист отказался от места, потребовав вернуть деньга. Правда, поскольку во время Недели скачек во всем Чарльстоне не сыскать было свободной комнаты, он в конце концов поселился в своем номере, но все еще требовал возвращения суммы.

— Принципы у янки чрезвычайно гибки, — сказал Джон Хейнз. — Шарлотта, вы сегодня сама не своя. Где ваша лучистая улыбка?