В это время вынырнул Большой и объявил:

— Опоздавшему щеню — сиська рядом с задницей!

Все дружно заржали.

Большой, видев Батю, ойкнул и ушел под воду.

Батя выпрыгнул из машины. На своих он долго сердиться не умел. И даже не хотел играть в сурового начальника.

— Где воду надыбал? — уже мирно спросил он.

— Там у них целая цистерна. — Кульбаков кивнул на пакгаузы.

— Вот так и дали?

— Смотря как попросить, — Кульбаков отвел в сторону цыганские глаза.

— И как ты попросил?

— Подошел да открыл. Я же по ихнему не понимаю. Это вон — Юнкер у нас полиглот. Бать, да все путем, мы же по очереди. Шестеро здесь, шестеро по периметру бдят. Муха цэ-цэ не пролетит. Банька, кстати, только раскочегарилась. Настоятельно рекомендую.

Батя показал Кульбакову кулак.

— Кульба, в Союзе я тебя минимум год рядом с собой видеть не желаю.

Кульбаков расплылся в улыбке.

— Бать, только привези в Союз.

— А вот с этим, орлы, у нас заминка.

Батя критически осмотрел стоявших перед ним бойцов. Улыбки разом потухли. Показалось, что только что умытые лица вновь запорошила африканская пыль.

— Все подмылись, или еще есть желающие?

Кульбаков кивнул за всех.

— Тогда мы с Юнкером яйца попарим, а вы в кучу соберитесь у вагончика. Задачу ставить буду.

Кульбаков бросил на Максимова вопросительный взгляд. Тот в ответ лишь пожал плечами.

* * *

Солнце расплавленным огнем сползало к горизонту. Жара еще не спала, но от деревьев уже поползли длинные тени. После бани в тело вернулась упругая сила. Но на душе по-прежнему было тяжко. Как заметил Максимов, не только ему. Никто особо и не таился. В слух, правда, ничего не высказали.

Сидели полукругом на корточках в тени вагончика. Батя в центре, в перекрестье взглядов.

— Такие дела, хлопцы. Такой вот у нас будет «дембельский аккорд», — подвел итог Батя. — Вопросы, жалобы, предложения есть?

Он бросил взгляд на часы.

— Тогда, орлы, чиста оружия и отбой до девятнадцати ровно.

Кульбаков, все время покусывавший соломинку и смотревший куда-то поверх головы Бати, ожил. Сплюнул комок изжеванной травинки.

— Бать, у меня вопрос родился.

Батя склонил голову к плечу, окатил Кульбакова тяжелым взглядом.

— Кульба, сразу предупреждаю, без твоих хохмочек. Или ты думаешь, что мне самому все это так нравиться, что я на пальму лезть готов?

— Ну что ты, Бать! Просто еще не родился тот замполит, который объяснит, что мы тут забыли. А это у меня единственный глупый вопрос. Остальные сугубо по делу.

Батя с трудом подавил улыбку.

Кульбаков относился к неистребимому племени наследников дела и духа поручика Ржевского, на которых стояла и стоять будет русская армия. Без них она превратится в мрачный дурдом. А с ними — балаган цвета хаки. Кульбаков был головной болью и язвой желудка всех командиров, которым выпало с ним служить. И душой кампаний, заводилой загулов и талантливым организатором нарушений дисциплины, без которых сама армейская дисциплина теряет всякий смысл.

— Слушаю внимательно, Виктор. Потому что уже предупредил.

Произнес Батя, как именовал себя Кульбаков, с ударением на последний слог.

— Тут такое дело… Надо бочку камрадам вернуть. Разреши с Юнкером на «уазике» смотаться.

— Куда?

Кульбаков кивнул на пакгаузы.

— Бать, я слово советского офицера, тьфу, блин, геолога дал, что верну.

Батя смотрел на Кульбакова, как крестьянин на пойманного конокрада, не зная, с какого бока лучше врезать.