В какой-то момент он заметил, что смотрит на пламя под непривычным углом. Возможно, это длилось уже некоторое время, а он не обращал внимания. Он перевёл взгляд на человека, сидящего у костра, – себя самого. Теперь человек был маленьким и далёким, находился в конце длинного коридора. По ту же сторону коридора остались товарищи. Там, где он находился, он был только и бесконечно один.

В этот миг Баал ощутил всю бренность земного существования, тщетность и никчёмность ежедневной обыденной суеты. Желания? Страсти? Пыль! Космическая пыль в бесконечности. Его разум был чист и прозрачен, как вселенская пустота. Ни страстей, ни желаний, ни чувств, только сияние ясности и холод бесконечных пространств. Он знал, кто он такой, – это знание составляло единственную и единую мысль. Оно дарило могущество и холодный покой. Бесконечная мощь сияющего Океана была его существом, ледяное спокойствие было его сутью, вечность была его свойством. У него не было слов, чтобы передать кому-либо явившееся ему понимание. Более того – у него не было даже понятий. Были только образы, отдалённо напоминающие то, что он теперь знал.

В то же время он понял, что некогда попал в плен. Он был посажен, заключён, загнан в убогую телесную оболочку. За что? Он не знал. Или он не помнил. Первое, что уничтожается при заключении в «тюрьму», – память. Впрочем, её почти никому не удаётся уничтожить совсем, её разбивают на куски и прячут, выводя за пределы убогого описания мира. Большая часть живущих и не догадывается, что в них скрыто знание о них самих. Теперь он знал, помнил, что реальность Земли – это что-то вроде исправительно-трудовой колонии. Общего режима, хоть в этом свезло, не строгого. Поэтому в ней можно встретить самых разных существ. Вряд ли кто-нибудь может назвать точную цифру зэка, тем более «статьи» и «сроки». Зачем они все здесь? Неизвестно. Может быть, сам вопрос «зачем» не имеет смысла. Может быть, «почему». Или же нужны совсем иные вопросы?

Нет, не все, кто ходит по Земле, – заключённые. Как не все обладают какой-то сущностью помимо своего жёсткого тела. Большинство как раз наоборот – не обладает. Пустышки. Биороботы с встроенным ограниченным интеллектом. Зачем всё это? Баал не знал. Он даже об этом не думал. Он был сосредоточен лишь на себе и на Силе, которая текла в нём и которую он впервые ощутил как свою.

Он видел своих товарищей и понимал, что все они – такие же зэки, как и он. Они слепы и беспомощны в своих неуклюжих телах, они страдают от недостатков конструкции и подвержены её неизбежному разрушению. То, чем они могут гордиться, как способностями, полученными вопреки Договору людей, – не повод для гордости. Всё равно что безногий гордился бы ловкостью бега на костылях. Когда-то давно он прочитал эту фразу, сейчас она пришлась в точку.

Баал почувствовал, как что-то потянуло его обратно. Казалось, к нему прицепились крепкие и липкие нити. Ему было больно, возникло ощущение смертной тоски, но сопротивляться он не мог. Его тащили обратно в камеру, в яму, где не было Света, и даже не было Тьмы – только Серость, только оковы. Он задыхался, кружилась голова, сознание балансировало на грани отключения – убогий мозг человеческого тела пытался переварить то, что было гораздо выше его понимания. Он снова в плену этого мира!

Он снова здесь. Снова огонь, зона, ночь. Снова тоска, теперь поддержанная воспоминанием. Он не забыл. Этого он уже никогда не забудет. Холодный Свет, Вселенский покой – он будет возвращаться к ним вновь и вновь при каждой возможности. И однажды он вернётся совсем, обязательно вернётся – его сковали, но не сломили, а теперь он вспомнил себя!

– И что теперь? – Матрёша смотрела на Чёрного, он смотрел на неё.

– Где-то здесь живёт Эс, – не слишком уверенно проговорил Антон. – То есть в Питере.

Он достал телефон и нашёл номер. Держать трубку возле уха пришлось долго.

– Да? Привет, – наконец раздался сонный голос на той стороне.

– Это Чёрный, – назвался Антон.

– Вижу, – недовольно буркнули в телефоне. – Что случилось?

– Мы… э-э-э… – Он замялся. – В общем, мы в Питере.

– Вы – это кто? – Эсгал, как обычно, тормозил с утра.

– Я и Матрёна.

– Вы где?

Антон растерянно огляделся:

– Не знаю…

– Блин, на улице что написано? На домах?

– Матрёш, поди глянь. – Антон заметил табличку на дальнем углу дома, но надпись прочесть не смог.

Матрёна пробежалась к углу и радостно закричала оттуда:

– Улица Седова!

– Улица Седого, – осипшим голосом повторил Антон.

– Ага, – обрадовались в телефоне. – Идёте к улице между двух мостов, вам нужен тот, что через железку…

Эс возник в дверях в наспех натянутом кимоно, глядя на мир узкими щёлками глаз – они никак не хотели открываться. Но тут же глаза расширились и стали по пятаку.

– Вы чё, панкуете?

– Что? – не понял Антон.

– Из какой помойки вылезли? – Хозяин завис в дверях, застигнутый врасплох внешним видом гостей.

Антон посмотрел на Матрёну, потом оглядел себя – их обоих неровным слоем покрывала высохшая в тёплой машине полевая грязь.

– Да так… – Он небрежно махнул рукой. – В пути запылились.

Эс громко хрюкнул и отступил, сгибаясь от хохота.

– Снимайте всё здесь! – выдавил он сквозь смех. – Запылились! – Ванная – там! – Эсгал вынырнул из комнаты с парой полотенец. – Девушку вперёд.

Но первым зашёл в ванную он сам, оттуда раздалось громкое «бах», потом ровный вой и звук текущей воды. Он пропустил Матрёшу.

– Горячую не трогать, регулировать холодной. Вроде всё. – И махнул Антону в сторону кухни: – Кофе, чай?

– Кофе.

– Вы к нам надолго? – Кофе нужно было варить, он колдовал над туркой.

– Не знаю. Как ляжет.

– Остановитесь здесь?

– Нет. – Антон энергично качнул головой. – Мы в гостиницу. Здесь нас слишком легко найти, тебя знают.