Он лежал там, где он упал, на спине, одна рука отброшена в сторону и сжимала палочку, которая, в конце концов, оказалась бесполезной, другая рука лежала у него на груди. Очков не было, они упали, были раздавлены где-то, и Сириус хотел найти их и принести назад, потому что, конечно же, Джеймс не мог ничего толком видеть без своих очков, он никогда не мог, но не было времени для этого, ведь, правда? Рухнув на колени, Сириус схватил друга за плечи и притянул его к себе. Он ощущался реальным у Сириуса в руках, те же мускулы на плечах, те же знакомые лицо и руки, но в то же самое время он был странно пустым и легким, будто то, что делало Джемса — Джеймсом, исчезло, оставив после себя только бумажную оболочку.

Не отпуская друга, Сириус опустил голову ему на плечо и заплакал — тихим, безнадежным плачем, он и представить не мог, что способен на такой, вздрагивая, когда он вытирал слезы, так что тело его мертвого друга вздрагивало вместе с ним. Он что-то шептал, прося, чтобы Джеймс вернулся, пожалуйста, чтобы он вернулся. Если бы Джеймс остался жив, как бы далеко он ни находился, он бы вернулся к Сириусу, так отчаянно его друг звал его. Но мертвые — эгоистичные и упрямые странники. Они не возвращаются, независимо от того, как сильно их не хватает, как они нужны, какую печаль они оставляют после себя.

— Он не работает, — сказала пораженно Гермиона, держа Ликант в руке и пристально глядя на него.

— То есть как это — не работает? — спросил Рон.

Они теснились вдвоем, завернутые в плащ, под лестницей прямо у камеры. Сжав Ликант так сильно, что он врезался ей в ладонь, Гермиона рассматривала его.

— Он ничего не принимает, — сказала она с ноткой паники в голосе.

— И что теперь? — она чувствовала, как напряглось плечо Рона, прижатое к ней. — Что будем делать?

Она выпрямилась, отпустив Ликант, который повис на цепочке у нее на шее.

— Мы идем… туда, — объявила она, наугад вытягивая, Рона из-под лестницы и увлекая его за собой по коридору. Он без возражений последовал за ней, что было вовсе не похоже на него, подумалось ей. Вероятно, у него тоже не было никаких идей.

Коридор заканчивался лестницей, ступени которой были настолько стерты, что многие из них выглядели просто как неровности в камне. Гермиона гадала, чьи ноги изначально пользовались ими, пока они с Роном торопливо спускались вниз. В ее голове всплыло ясное воспоминание, как она спускалась по этим ступеням раньше, рука об руку с кем-то другим. Кем-то, но не Роном. Кем-то с серебряными волосами. Она остановилась и вытянула руку, чтобы удержаться. Она слышала, как Рон говорит что-то.

— Гермиона, что случилось?

— Ничего. Все в порядке.

Но это была неправда. Они повернули за угол и оказались в широком полукруглом вестибюле, вдоль стен, которого тянулись многочисленные двери. Потолок над ними скрывался в зеленоватом тумане. Стены были голыми, но Гермиона знала, будто помнила, что когда-то на них висели гобелены, изображающие охоту на единорога. А потолок был украшен звездами. Вдоль стен тогда стояли кушетки, длинные кушетки, покрытые подушками — алыми, зелеными, синими, и она помнила, как она лежала на этих кушетках, и не одна…

Гермиона почувствовала, как краснеет, и была ужасно рада, что невидима. Ну и ну. Она опустила глаза, обнаружила, что она сжимает в руке Ликант и поспешно отпустила его. Она была уверена, однако, что ее лицо все еще пылает. Как они занимаются этим на кушетке и не падают?

— Гермиона, — это Рон опять говорит ей в ухо, или около уха. Он не мог видеть ее, поэтому на самом деле он говорил ей в шею. — Ты слышишь?

Она вскинула голову, чувствуя легкое головокружение.

— Что?

— Слушай. Там кто-то плачет.

Гермиона наклонила голову, прислушиваясь. И услышала это. Тихое всхлипывание доносилось из-за одной из закрытых дверей.

— Это не похоже на Джинни, — уверенно сказала она, но Рон уже держал ее за руку и тащил к двери.

Она почувствовала, как он оглянулся, затем толкнул дверь и они вошли.

Комната была с низким потолком и пустая, и она не вызвала у Гермионы никаких воспоминаний.

Во всяком случае, она выглядела пустой на первый взгляд и была очень темной. Но затем, по мере того, как она вглядывалась, она заметила пятно более темное — что-то съежившееся, будто лужица тени, в углу, откуда и шел плачущий звук. Когда она и Рон неуверенно приблизились, она поняла — она знала — что это, конечно же, не была Джинни. Плач напоминал слабый, жалобный плач ребенка, но когда они подошли ближе, то стало ясно, что на самом деле это взрослый. Взрослый мужчина, невысокий, полный, лысая голова которого блестела в тусклом свете, и чье хныканье было очень, очень знакомо…

— Червехвост, — изумленно прошептал Рон.

Тело Червехвоста настороженно дернулось с гремящим звуком, и Гермиона увидела оковы на его ноге, прикованной цепью к стене. Это не были оковы из адмантина, просто ржавый металл, но ведь он не был Магидом.

— Кто здесь? — визгливо крикнул он.

Гермиона схватила Рона за руку, но было уже поздно. Рон вышел из-под плаща-невидимки и стоял теперь с палочкой, нацеленной на Червехвоста. Его голубые глаза сверкали от ненависти.

— Ты, — прошипел он. — Убийца.