Шли русские.

…Схватила с неба земля синюю ночь. Нежно и тепло вздохнули горы…

А еще на другой день ели грибы, били палками шилохвосток в мочажинах. Срывались шилохвостки с воды, с хитрым утичьим хохотом, передразнивая горы, спускались в долину.

Никли две головы, беспомощны и голодны.

А еще шли день. Уже туман в теле, туман – тело слабое и не свое. Манила голая русалка – земля в короне зеленой, с грудью теплой.

Ползли по каменным тропам на юг. В день проползли два рысьих прыжка.

Молчал длинный, жилистый, с твердым, звериным взглядом из-под надвинутых на глаза бровей. Молчал и второй.

V

Лохматая, впрозелень, голова у попа Исидора. И голос глухой, прерывистый, пахнущий зеленью болот. Идет он широко, в темно-зеленой рясе. Кочка – осокистая голова, кочки – лохматые руки. Подземная вода – глаза, ясные и пристальные.

А в горнице холодно, чужое все для зеленоволосого тела лесного попа Исидора, и ходит он не как хозяин, а возле стен, – широкое зеленое пятно.

И будто хозяин тут Калистрат Ефимыч. Сел важно на деревянный крашеный диван, сказал уверенно:

– У те, отец Сидор, жилье плохое! Быть бы тебе пасечником. А ты в попы на мир лезешь.

Глухо вздохнул поп:

– Я, чадо, понимаю!… На заимке, в черни, у меня благодать: воздухи – мед… трава там, скажем.

Оглянулся – на стене картинки, мухами засиженные, лампа в розовом абажуре. В соседней комнате – попадья тонкая, хрящеватая, в розовом ситцевом платье, как в абажуре.

– А нельзя – семейство питать там… одежа!… Самогону хошь?

Упрямо переспросил его Калистрат Ефимыч:

– Про новую веру не слышал, отец?… Новая вера, бают, объявилась…

– Не слыхал. Ты все ходишь, веру пыташь? Оно хорошо бы новую веру. Мне тоже, может быть, новую веру надо, а не слыхал…

– Тебе и со своей ладно, управляться только. Ты в себя не смотри, поп, туда еще окна нету. Там – темень. Заблудится поп. Кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним… Знаешь? Ты, Сидор, будь как есть, твое дело знать…

Отделился поп от стены. Лохматую кочку наклонил к Калистрату Ефимычу. Пахло травами болотными, облили холодком подземные воды – глаза.

– Ты думаешь – я верю? Ты, Калистрат Ефимыч, молчи: а только я, как в леса попал, не верю!… Почему бог про леса забыл? Почему в писании про это не упомянуто? Потому что там свой бог, и подвижники-то, святители то наши расейские…

Он сел на диван, рядом, и шепотом из зеленоватой бороды прогудел:

– Святители-то хрестьянскому богу не верили, Калистрат Ефимыч!… Я как в леса-то попал, узнал. Стало мне, чадо, стра-ашно… Загорелось на душе моей пламя, держу его, не пуская!… А выпущу – все леса пожгу.

Метнулся вдоль стены – лохматый, травоподобный.

– Ма-ать! Попадья, Фелицата Семеновна! Нельзя ли нам самоварчик поставить?

Все такая же, как и раньше, плыла на улице зеленоватая жара. В тени амбара спали, склонив голову, лошади, ноги у них были вялые, и вяло шевелились круглые животы.

А в комнатах попа было сыро и холодно.

– Осень все ж, – сказал Исидор, – скоро колодки с пчелой убирать буду. Ты, Калистрат Ефимыч, на заимку не поедешь?

Калистрат Ефимыч отвечал низким голосом:

– У меня по хозяйству сыны… с войны пришел один, Митрий…

– Слышал. Это который краснова убил?

– Другой.

– Та-ак… Дело житейское. Одобряешь?

– Нет.

– И не надо. Я бы, чадо, тоже не одобрил, а нельзя – политика, а потом – дело мирское… Кабы богохульство али что…

– Это какое богохульство?

Исидор развел руками и захохотал. Смех у него был трескучий, словно раскалывалось дерево. Зубы показывались острые и желтые, как сосновые клинья.

– Ты меня, Калистрат Ефимыч, прости… Язык у меня лесной, шевелится туго…

– А как молишься-то? – Молюсь?

Исидор оглянулся и, наклонившись, пахнул на Калистрата Ефимыча истлевшими травами.

– Я… только вслух… в алтаре молюсь… А так я молчу… Понял?…

Встал Калистрат Ефимыч, руки к бороде поднял, провел ими, и зазвенела тоской борода:

– Ты-то, вот, по-оп!… Молчишь? А нам-то как же?

– А не знаю, чадо… Я ведь тебе по совести, ты не говори… Никому. Молчи и ты…

– И будем все молчать?… Нехорошо мне, отец Сидор, звери у меня на душе бегают…