Мужики заговорили разом. Торопливо докуривая цигарки, вошли еще трое.

Никитин, прислонившись к стене, упорно разглядывал Калистрата Ефимыча. От яркого света лицо его казалось зеленовато-желтым. Блекли тонкие, как лепестки, веки.

Выходя из амбара, рыжебородый восторженно сказал Калистрату Ефимычу:

– Каку машину завел, а? Я им баял, ета настоящий большак, во-о! А они, видмеди, не верют.

Он снял шапку и, хлопнув себя по розовой лысине, воскликнул:

– У меня тут – башка. – И, наклонившись к уху, шепнул: – Я те, Ефимыч, вижу. А только ты в свою веру ево, Микитина-то, не перетянешь. Хитрай, стерва!… Я тебе вот што – ты тут оставайся, я мужикам-то скажу, чтобы они тебе часовню али монастырь там построили… Молись! Нам что? Мы, Ефимыч, все можем!

Он, швыркая по сухой траве обутками, побежал догонять мужиков.

Светло-лимонная пыль клубилась в калитке. С опушки несло осиной. У мужиков тугие и тяжелые лица, словно сбирались они на весенний сев.

Никитин твердо, широко, как сваи, поставив ноги, ждал у крыльца.

– Зачем приехал? – резко, но тихо спросил Никитин.

– Не знаю, парень, – неспешно сказал Калистрат Ефимыч. – Жаловаться не умею. Может, и придумал бы что… Жаловаться мне не годится!

И проговорил:

– А ты меня по новоселам возьми. Меня, парень, знают… Вы люди незнамые, а меня… ничего… уважают. Вы там говорите, а я посмотрю…

Никитин, враждебно сузив губы, отвернулся. Помолчал.

– Хорошо. Я не боюсь. Поедем.

Голубая стала земля. Темно-голубые томятся глаза у Настасьи Максимовны. Пройдется по горнице, сядет, вздохнет.

– Тут и будем зимовать, Листратушка?

– Тут.

– Эх, восподи!… Народ-то чужой, бездомный – ни Лопатины, ни скотины.

– Пригонют.

– И не прибрано, не угояно!

Синие шепчутся со двором сени. Храпит по-лошадиному густо-синий двор.

– Угоится!

– Я и то подмела тут два раза днем-то. И все равно что не метено… опять сор. Сору-то по всей елани!

Фиолетовая борода у Калистрата Ефимыча. Голос черный, далекий.

– Ничего, пройдет…

– Тут родить-то – поди, и бабки-повитухи не найдешь… Восподи!

Черно-синий метнулся по небу ветер. Пробежал по горам и нырнул в тайгу, спать, в валежники замшелые и теплые.

Осень!

XXII

Рвалась долина желтой и твердой грудью. Но жали, приминали бока крутые лесистые горные склоны. Трещали сухостоями кабаны и медведи.

Новоселы встречали на площадях сел и деревень посланных из Лисьей заимки. Сбирались густо пахнущие людским потом толпы. Пыль цвела над площадью.

Цвели желтыми пятнами соломенные незнакомые крыши. Лица же были свои – пыльные и волосатые, крепко пахучие.

Темно и густо ревели сотни глоток.

– Не замай!…

– Верна-а!…

– Не дадим землю-ю!…

И вечерами длинные железные ходки по твердому каменному тракту шли в горы, в Лисью заимку.

Поселки уходили за поселками. Меняли агитаторам тонконогих лошадей.

По отлогому спуску еланями и редким оранжево-золотистым лесом спускались они в долину Копай.

Рассказывали – где-то в долине ищет их конная милиция и отряды атамановцев.

– Трусишь? – спрашивал Никитин.

Калистрат Ефимыч отвечал неспешно:

– Смотрю.

Спали в лесу. В поселке боялись. Калистрат сушил на суке над костром портянки. Фыркали стреноженные лошади. Ночи стояли холодные и синие.

Сказал как-то Никитин:

– Серб говорит – мужик дрянь. Верно. Мужик – тесто.

– А ты что же, парень, дрожжи? – спросил Калистрат Ефимыч.

– Я – квашня. Дрожжи другое…

– Кумыния твоя?…

Никитин, протягивая к огню озябшие руки, ответил:

– Сам знаешь. Ты другой. Ты не тесто, Поезжай обратно, Что с нами?

– Не хочу, – упорно и тупо проговорил Калистрат Ефимыч. – Не поеду.

XXIII

Пили в пустой школе чай. Никитин подошел к висевшей карте и, указывая трубкой, сказал:

– Петербург.

Калистрат Ефимыч подошел к стене и спросил:

– Где? Тута? Та-ак… А нашева поселка Талицы?…

– Нет.

– Нету? – переспросил Калистрат Ефимыч. – Совсем нету? Ето зря.

Помолчал, вздохнул, возвращаясь к столу.

– А может, и на самом деле не надо ево… Поселок-то!

Вечером сказал Никитину:

– Поеду я, парень, на заимку. Подумать надо. Ничево не пойму. Кричат, сбираются, люду тьма. Я все больше у себя на пригоне мозговал.