Да и к тому ж не все величье в силе.

Ах, если бы какой-нибудь зоил

Меня кругами жизни поводил,

Как Данта, по преданию, Вергилий!

Подруги нет. Но где хотя бы друг?

Я так ищу его. Гляжу вокруг.

Любви не так душа моя искала,

Как дружбы. В жизни я ищу накала,

Я не хочу рифмованных потуг

Во мне уже поэзия звучала!

Во мне уже поэзия звучала…

Не оттого ли чуждо мне вино…

Табак, и костяное домино,

И преферанс приморского курзала?

Есть у меня запойное одно,

С которым я готов сойти на дно,

Все для меня в стихе заключено,

Поэзия — вот вся моя Валгалла.

Но я живу поэзией не так,

Чтобы сравнить с медведем Аю-Даг

И этим бесконечно упиваться.

Бродя один над синею водой,

Я вижу все мифические святцы,

Я слышу эхо древности седой.

Я слышу эхо древности седой,

Когда брожу, не подавая вида.

Что мне видна под пеной нереида.

Глядеть на водяную деву — грех.

Остановлю внимание на крабах.

Но под водою, как зеленый мех,

Охвостье в малахитовых накрапах,

Но над водою серебристый смех,

Моя душа — в ее струистых лапах!

И жутко мне… И только рыбий запах

Спасает от божественных утех.

Как я люблю тебя, моя Таврида!

Но крымец я. Элладе не в обиду

Я чую зов эпохи молодой.

Я чую зов эпохи молодой

Не потому, что желторотым малым

Полгода просидел над "Капиталом"

И "Карла" приписал в матрикул свой

В честь гения с библейской бородой.

Да, с этим полудетским ритуалом

Я стал уже как будто возмужалым,

Уж если не премудрою совой.

И все же был я как сама природа.

Когда раздался стон всего народа

И загремел красногвардейский топ.

Нет, я не мог остаться у залива:

Моя эпоха шла под Перекоп.

О, как пронзительны ее призывы!

О, как пронзительны ее призывы…

Товарищ Груббе, комиссар-матрос!

Когда мы под Чонгаром пили пиво,

А батарейный грохот рос и рос,

Ты говорил: "Во гроб сойти не диво,

Но как врага угробить — вот вопрос!"

И вдруг пахнули огненные гривы,

И крымским мартом сжег меня мороз.

И я лежу без сил на поле брани.

Вот проскакал германский кирасир.

Ужели же не помогло братанье?

Но в воздухе еще дуэль мортир,

И сладко мне от страшного сознанья,

Что ждет меня забвенье или пир…

Что ждет меня? Забвенье или пир?

Тюремный дворик, точно у Ван-Гога.

Вокруг блатной разноголосый клир,

Что дружно славит веру-печевь-бога…

Ворвется ли сюда мой командир

С седым броневиком под носорога?

Или, ведя со следствия, дорогой

Меня пристрелит белый конвоир?

Но мне совсем не страшно почему-то.

Я не одену трауром минуты,

Протекшие за двадцать долгих лет.

Со мной Идея! Входит дядька сивый,

Опять зовут в угрюмый кабинет,

И я иду, бесстрашный и счастливый.

И я иду. Бесстрашный и счастливый,

Сухою прозой с ними говоря,

Гремел я, как посланник Октября.

Зачем же вновь пишу я только чтиво?

И где же дот божественный глагол,

Что совесть человеческую будит?

Кто в двадцать лет по крыльям не орел,

Тот высоко летать уже не будет.

Да что гадать! Орел ли? Птица вир?

Одно скажу — что я не ворон-птица:

Мне висельник добычею не снится.

Я всем хочу добра. Я эликсир.

Впивай! Не исчерпаешь! Я — столицый!

Мне двадцать лет — передо мною мир!

Мне двадцать лет. Передо мною мир.

А мир какой! В подъеме и в полете!

Люблю я жизнь в ее великой плоти,

Все остальное — крашеный кумир.

Вы, сверстники мои, меня поймете:

Не золоченый нужен мне мундир,