— Да, он стоял в углу и кидал дротики. Так? Я почти ничего не помню…

— Да, именно так. Продолжай.

— Он уже стоял в углу и кидал свои чертовы дротики, когда я пришел. В заведении было полно народу, но он не выходил из своего угла час за часом. Он начал раздражать меня.

— Почему?

— Там был еще кто-то, кто сказал что-то еще до того… Что-то такое, что просто приклеило к нему мой взгляд. Думаю, в другом случае я и внимания бы на него не обратил… Но там был кто-то, кто сказал, что он… что он…

Рудстрём был готов уже раствориться и просочиться у Йельма сквозь пальцы. Все трое заметили это.

— Он что-то сказал или сделал? — быстро спросил Чавес. — Поступок? Или что-то, что вообще было ему присуще? Какое-либо качество? Человеческий тип? Профессия? Он иммигрант?

— Что-то в нем, конечно, было, — ответил Рудстрём и удивленно посмотрел на Чавеса. — В нем было что-то, что заставило меня чертовски разозлиться, и чем больше пива я в себя вливал, тем злее становился. Он был виноват во всем том дерьме, которое свалилось на меня.

— Почему именно он? — спросил Йельм.

— Он был банкир, — ответил Рудстрём. — Вот в чем было дело. Кто-то сказал, что он работает в банке. В конце концов он довел меня до бешенства.

— Он работал в городе?

— Да нет, думаю, в каком-то пригороде. Не знаю. Но он был не из Вэксшё, это точно. У меня не было никакого представления о том, кто он и откуда. Но он дьявольски здорово играл в дартс. Надеюсь, я его не покалечил…

Все четверо переглянулись.

— Очень возможно, что покалечил, — ответил Йельм. — Хотя и не совсем так, как ты думаешь.

И он вдавил в руку Рудстрёма две сотенные бумажки. Алкоголик, впрочем, с головой ушел в воспоминания о том, что было давно забыто и залито многими литрами спиртного.

— Вот черт, ну надо же мне было так его избить, а? — произнес он, и две слезы тихо скатились по его вздувшейся от стероидов щеке. — Вот черт!

Они уже совсем было собрались уходить, когда Черстин вдруг присела на корточки возле Рудстрёма.

— Я должна задать тебе еще один вопрос, Антон, — произнесла она. — Почему перед тем, как избить его, тебе нужно было послушать «Мистериозо»?

Он взглянул ей прямо в глаза.

— Это жутко классная музыка, — просто ответил он. — Хотя сейчас я уже забыл, как она звучит.

Черстин легонько погладила его по плечу.

— А вот он не забыл, — сказала она.

Они рассеянно присели за столик уличного кафе и, только получив свои гамбургеры с большой буквой «М» на упаковке, поняли, что это веранда «Макдональдса» на большой пешеходной улице в центре Вэксшё. День был в самом разгаре.

— Мистериозо, — повторила Черстин Хольм. — Характерное для Монка название. В нем есть нечто туманное. Позади тайны, мистерии, мерцает английское слово «мист» — туман. Когда ты произносишь «мистериозо», ты об этом не думаешь, «мист» как будто растворяется в слове «мистерия», но при этом продолжает оказывать свое воздействие. Он слышится в звучании слова. Мистика рождается через физическое ощущение. Туман, идущий изнутри, обнаружить сложнее. Но именно от него мы теряем рассудок.

Йельм уже потерял его. Что-то где-то он упустил, проскочил мимо чего-то, но оно есть, оно существует, это абсолютно, сказал он себе, абсолютно физическое ощущение. Кто-то сказал что-то важное. И от этого он потерял рассудок.

— Ну как, сообразил, что это? — спросил Чавес, откусывая от своего чизбургера.

— Оно прямо здесь, на поверхности, — ответил Йельм.

— I know how you feel, [68] — ответил жующий Чавес. — Это из «Башни Фолти». [69] Надоедливый гость трижды попадает не в ту квартиру. Жена Бэзила, как там ее зовут, Сибил, да, в конце концов отсылает его в неправильном направлении. Бэзил говорит сквозь зубы: «I know how you feels».

— Это ты к чему? — удивленно спросила Хольм.

— Да так просто. Кажется, это называется — поддерживать беседу.

«Банк», — подумал Йельм и углубился в банк своей памяти. Не прорисовывалось ни одной тени, ни одного намека.

— И что же мы будем делать, если не найдем зацепок? — спросил Чавес. — Выстроим всех банковских служащих Смоланда в длинную шеренгу и заставим господина Большого Алкоголика осмотреть их всех?

— Наверняка он вставлял себе зубы и лечил сломанную руку, если только она действительно была сломана, — заметила Хольм.

— Его еще найти надо… — прочавкал Чавес. — А сейчас нам нечего предъявить Хультину. Пока нечего. Да, этого парня избили под хакзеллевского «Мистериозо», но от этого далеко до того, чтобы иметь у себяэту запись.

— Однако тут явно есть связь, — сквозь зубы проговорил Йельм.

— О’кей, — сказал Чавес. — Имеет ли эта связь какое-либо отношение к Игорю и Игорю? Вроде бы да. Кассета — это единственная нить между инцидентом в кабачке Вэксшё весной девяносто первого и советскими пулями в стенах домов стокгольмских грандов. А путь кассеты из кабачка до вилл в Сальтшёбаден скорее всего связан с Игорем и Игорем. Пятнадцатого февраля они взяли кассету у Хакзелля как аванс за эстонскую водку.