— И тогда большой козлик Брюсе кинулся на тролля, поднял его на рога и забросил так далеко, что тролль исчез навсегда. А козлик побежал на сетер. Там было столько сочной травы, что козлики наелись до отвала и с трудом дошли домой. И если их толстые бока еще не опали, то они живут и здравствуют по сей день.

Йорген Линден все еще молчал. Йельм продолжал:

— Детская сказка. Я читал ее своим детям лет десять назад. Каждый вечер. Что это за тролль, которого забросили так далеко, что он исчез навсегда на яхте класса Swan? Тролль бедности? Тролль воздержания? Вы все еще пасетесь на том сетере?

Линден закрыл глаза, но молчал.

— Мой сын всего на пару лет младше тебя. Надеюсь, что на пару. Отвечай здесь и сейчас, или я заберу тебя в полицию: что это за тролль, которого преследовал большой козлик Странд-Юлен-Брюсе?

— Во всяком случае, это не тролль бедности, — медленно проговорил Линден. — Он не любил повторений. Не хотел потом больше никогда нас видеть. Я продержался усилием воли два месяца, не больше. С наркотиками кончено. Я чист.

— И никаких рейв-парти, и никакого экстази?

— Это другое. Оно не вызывает зависимости.

— Конечно, — Йельм откинулся назад в кресле. — Если ты будешь и дальше продолжать заниматься проституцией, тебе довольно быстро потребуется именно то, что вызывает зависимость. О’кей, сейчас у меня больше нет на тебя времени. Самый важный вопрос: оказывал ли ты когда-либо какие-нибудь услуги человеку по имени Куно Даггфельдт из Дандерюда?

— Не всегда знаешь, как их зовут…

— Он выглядел вот так, — сказал Йельм, вытащив фотографию статного мужчины, боровшегося за то, чтобы с честью носить свои полные пятьдесят лет, и несколько дней назад потерпевшего в этой борьбе решительное поражение. «Ничто так не выявляет тщеславие, как смерть», — подумал Йельм, уверенный, что это какая-то цитата.

— Нет, — сказал Йорген Линден. — Я не знаю его.

— Точно? Сверьтесь-ка с вашим внутренним списком.

— Я запоминаю их, поверьте мне. Я помню их всех.

— Все стадо козликов Брюсе… О’кей, имя и адрес вашего сутенера?

— Прошу вас…

— При других обстоятельствах я бы наверно разыскал тебя на улице, взял за шкирку, как котенка, и отправил бы домой к родителям…

— Это было бы непросто.

— …но сейчас ситуация иная. Все, что мне нужно, это как можно больше информации о Даггфельдте и Странд-Юлене. Мне необходимо узнать имя и адрес твоего сутенера.

— Вы представляете, что он со мной сделает, если узнает, кто его выдал?

— От меня он этого не узнает, я гарантирую.

— Юхан Жезл. Я не знаю, настоящее ли это имя, и его адреса у меня нет, только номер телефона.

Линден написал номер телефона на клочке бумаги и отдал его Йельму.

— И последнее: сексуальные предпочтения Странд-Юлена как можно подробнее.

Йорген Линден умоляюще посмотрел на него и заплакал.

«Язык силы», подумал Пауль Йельм, уже не понимая, что чувствует.

Дождь с градом бил в оконное стекло в течение долгих десяти секунд. Затем он унесся прочь.

«Апрельская погода», — подумал Йельм и простодушно чихнул.

Часы показывали уже два, когда Йельм позвонил в дверь виллы в Нокебю. Он прослушал первые пятнадцать нот оды «К радости», трижды проигранные внутри какого-то дома, и посетовал на глухоту Бетховена. Он немного запутался, сверяясь с полицейской картой, и свернул на проселок вместо того, чтобы взять напрямую по Дроттнингхольмсвэген к мосту, соединяющему Нокебю с «большой землей». Он все еще проклинал свою глупость, когда стоял на большой террасе на Грёнвиксвэген, ожидая, что кто-нибудь откроет ему дверь. Прямо позади виллы находился пустой участок земли, спускавшийся к озеру Мэларен, тому самому, которое называют красивейшим из всех; точнее — к заливу между островами Черсён и Нокебю, между Стокгольмом и Экерё. Вилла не принадлежала к числу новых дворцов, но вполне соответствовала своему местоположению в этом западном статусном оазисе, над которым апрельское солнышко позволило себе распустить свои любопытные лучи.

Наконец дверь отворила женщина, которую Йельм принял за горничную.

— Криминальная полиция, — произнес он и почувствовал, как ему надоело это словосочетание. — Я ищу Рикарда Францена.

— Он прилег вздремнуть после обеда, — ответила женщина. — А в чем дело?

— Это очень важно. Если это не причинит вам слишком большого беспокойства, я просил бы вас разбудить его.

— Это зависит от вас, — таинственно ответила дама.

— То есть?

— От вас зависит принятие решения о том, причинит ли мне слишком большое беспокойство процесс его пробуждения. Возможно, вы уже косвенно ответили на свой же непрямой вопрос и косвенно уже попросили меня разбудить его.

Йельм в изумлении уставился на нее. Она сделала жест рукой, приглашая его войти, и улыбнулась, как принято говорить, исподтишка.

— Не обращайте внимания. Я всю жизнь проработала учительницей родной речи. Садитесь, а я пока схожу за мужем.

С поразительной легкостью она взбежала вверх по лестнице. Йельм остался стоять в большом холле, перебирая в уме разные варианты: «Если это не причинит вам слишком большого беспокойства, я должен попросить вас разбудить его». Разве не так следовало сказать?