— Потом она станет обычной гусеницей, — я почувствовала, как при этих словах Тау Марлен напряглась, — Может быть, разум ее и останется, но размером она ничуть не будет превосходить своих собратьев.

— Ничего сделать нельзя? — спросила я.

— Можно, — улыбнулся Тамареск, — я думаю можно. Пошлем ее обратно к Ушу, а если она будет совсем маленькой, то я взращу ее в своей комнате, а потом отправлю к Ушу.

— Не уверен, что такой выход возможен, — пожал плечами Тау, — но шанс есть, мне кажется.

— Вот и славно! — облегченно выдохнула я, — Марлен, мы не дадим тебе стать маленькой, — я погладила гусеницу по спинке.

Марлен тихонько завибрировала, это означало, что она довольна.

После прогулки по Гаутаре, мы пообедали на мосту. Солнце торопилось к закату, а Гай и Михас — к началу самопального концерта. Они пели недолго, где-то часа полтора, но как раз успели к началу заката.

Мы с Тамареском сидели в беседке, на самых почетных местах и слушали. Музыка Тау не была похожа на ту, что я слышала в родном мире. Хотя инструменты были похожи, и способ игры был такой же. Звуки были совершенно другие: живые, объемные, осязаемые, более того, цветные. В одних мелодиях похожие на мыльные пузыри, в других — на комья грязи, в третьих — на цветы, в четвертых на свинцовые шарики, в пятых — на капли весеннего дождя. Я могу сравнивать долго, метафор хватит. Эти звуки живут в моем сердце до сих пор.

Стихосложение на Тау было еще более далеким от привычного мне, и судить его не берусь, скажу лишь одно: чтобы понять стихи Тау, нужно обладать чутким сердцем, а не острым умом.

Песни песнями, и концерт сам по себе был прекрасен и породил во мне бурю чувств, но ко всему присоединился еще и закат. Это был первый закат, который я видела с высоты. На то время, что я им залюбовалась, мне показалось, что песни поет садящееся солнце, а не мои друзья.

Не верится, что это был закат солнца моего мира: его словно нарисовал какой-то местных художник. По, еще голубому, небу легкими разводами плыли лилово-розовые облака. Там, где солнце только что скрылось за горизонт, небо было лимонно-желтого и светло-салатового цветов.

Через пять минут небо рассекли на сектора вертикальные полосы всех цветов, от фиолетового до терракотового, как будто жар-птица раскрыла свой хвост. На мосту раздался возглас восхищения. Вспыхнув, полосы померкли с последними аккордами песни.

— Никогда не видел такого заката, хотя встречал их ни мало на своем веку, — выдохнул восхищенный Тамареск.

— Я никогда не видела такого заката, — я прижалась к Тамареску сильнее, хотелось укрыться в его объятьях от нахлынувших эмоций.

— Вот, мы опять что-то пропустили, — улыбался Гай. По его лицу тек пот, и выглядел он очень усталым.

— Вы пропустили лучший закат на Тау, — философски заметил Эток, — а где Тау, не знаете? Он отошел куда-то и сказал, что вернется, но так и не пришел до сих пор.

Мы стали искать Таугермана, но его нигде не было, его никто не видел. Марлен делала мне какие-то знаки, но я обратила внимание не сразу. Усиками она держала записку: "Свята! Кажется, вы сделали то, ради чего прибыли сюда! Я ухожу. Я многое понял, пока был с вами, пусть недолго, но мне этого хватило. В подарок вам впечатления, которые вы любите. Пусть все жители Тау знают, как я люблю вас и что вы сделали. Этот закат для вас.

И еще. Я постараюсь сделать так, чтобы вы подольше побыли с нами. Возможно, мне удастся устроить так, чтобы вы вообще не возвращались домой, если того не хотите. Захотите уйти, вас никто не станет держать, захотите остаться — я знаю, как минимум 13 человек, которые будут счастливы.

И последнее, берегитесь Вселенной, она вздорная, но я постараюсь устроить вашу судьбу. Ваш Тау".

Сначала я прослезилась, потом рыдала в голос, уткнувшись в плечо Тамареска. Плакала я от счастья и от горя одновременно, от того, что очистилась, от того, что в душе наступила тишина, долгожданное спокойствие. Я ревела, как дети ревут в мамино платье, когда она приходит домой, от облегчения, что теперь все будет правильно, что никто теперь не отнимет меня у Тау. Я дома и это понятно, это было ясно с самого начала.

Возможно, по какой-то причине мы рождаемся не в том мире, становимся заложником его, слабые, не способные вырваться, страдаем. Нам тяжело и не комфортно жить в мире, где все чужое, но самое первое — ты сам чужой в нем. Мы бьемся, как глупая муха о стекло, перебираем сигареты, алкоголь, наркотики, людей, чтобы найти что-то родное, и часто не находим до самой смерти. Части из нас везет: ощущая себя чужими для всего мира, они находят "своего" человека, и идут с ним по жизни, и счастливы. Я знала в "том" мире одну женщину, ей было около девяноста лет, она нашла своего мужчину и свою работу. Мудрее, и счастливее ее я никого не знала.

У меня же в том мире ничего не было, с самого начала — зеро. А в Тау я родная, я своя. И, черт побери, Тау не хочет меня отпускать! Желание мира много значит. В первую очередь это значит, что я остаюсь.

— Наша миссия исчерпана? — печально сказал Гай, — теперь обратно домой?!

— Еще днем ты вешал нам лапшу на уши, что смертельно соскучился по Гайне и хочешь жениться, — ворчливо произнес Михас, он подсчитывал деньги.