— Ну, ладно. Мне от вас вот что нужно... в ближайшие дни будет торжественно отмечаться четырехсотлетие нашего города...

— Я знаю!

— Не перебивайте, черт бы вас побрал! — рявкнул он и стукнул кулаком по столу. — Не смейте, меня перебивать... ясно?

— Так точно, — ответил я по-солдатски. Он сморщился, как от зубной боли.

— От вас требуется составить текст популярной лекции на тему: «История психиатрической службы в Кырске за четыреста лет». Задание понятно?

— Так точно!

Бог мой, зачем я кривляюсь?

— Валентин Петрович, а ведь вы не мальчик, — сказал укоризненно главный врач. — Зачем же вы так себя ведете?

— Простите, Антон Трофимыч. Это все от волнения. Такой, понимаете, сюрприз... Мне можно идти?

— Да. Текст доклада...

— Лекция?

— Текст д о к л а д а мне нужен послезавтра, утром, в восемь тридцать. До свидания.

О, небеса! О, боги! Казните меня, небесные стихии, разбей меня, гром и молния, залей меня, раскаленная лава, поглоти меня, разверзшаяся земля... убейте меня, уничтожьте. Каждый день, многократно, много дней, много лет я безропотно должен терпеть позорное унижение. Человек, который выпил когда-то тайком казенную водку, — теперь мой начальник и благодетель, и я ему должен пятки лизать...

А мне не хочется!

Ничего, скушаешь... проглотишь.

Ну, ладно, сейчас ты один в ординаторской, другие врачи на обходе, ты один и не перед кем кривляться. Так отбрось же посторонние, второстепенные соображения, плюнь на детали и нюансы, радуйся главному: тебе дают квартиру! Понял? Радуйся. Радуйся. Радуйся, гад! Скотина, трепач, неудачник — радуйся!

Я радуюсь, радуюсь.

Врешь. Ты не радуешься. Кто так радуется? Радуйся!

Я радуюсь... вот сейчас, сейчас — нахлынет третья волна, девятый вал восторга — и собьет меня с ног, и я захлебнусь от соленого счастья...

«Я, ты, он, она. Вместе — целая страна. Вместе — дружная семья!..»

— Выключи, — приказал я. — Дело есть. Разговор имеется.

Мой голос очень строг. Все правильно: на работе — раб, а дома — деспот.

Выключила. Скорбное лицо. Скорбит по брату моему. Исполняет мои душевные обязанности.

«Вместе — дружная семья...» Смешно. Как будто семья — это синоним единства, дружбы, мира...

— Сашка так и не нашелся, — сказала жена. — Надя прибегала, плакала. Нигде — ни следа, ни намека. А вдруг его убили?

Я пожал плечами.

— Господи, какой ты холодный, — прошептала жена. — Какой ты равнодушный... даже страшно иногда становится.

— Это неправда, — мягко возразил я. — Вовсе я не равнодушный. Но я ненавижу пустые разговоры. Давай лучше о деле поговорим.

— О каком деле? — воскликнула Люся. — Какое может быть дело?! Твой родной брат исчез... а может, погиб?.. А ты собираешься говорить о каком-то деле?..

— Пожалуйста, могу и не говорить, — и я встал с продавленной диван-кровати. — Пусти. Дай пройти. В этой конуре может жить только собака. Одна, без щенят. Жучка. Человек здесь жить не может. Три человека здесь жить не могут никак. Это банка для шпрот. Мы — шпроты. Скумбрия в собственном соку. Так тесно, что даже гимнастикой по утрам нельзя заниматься, — обязательно сунешь кому-нибудь в нос...

— Что ты бормочешь? — спросила жена.

— Кстати, где Катя?

— Играет во дворе.

— Ела хорошо?

— Хорошо, хорошо. Можно подумать — тебя это волнует. Ты хоть знаешь, в каком она классе?

— Знаю. В третьем. А ты хоть знаешь, сколько мне лет?

— Тридцать семь... или — тридцать восемь? — она растерялась.

— Эх ты. А тебе?

— Не надо!..

— Глупышка, — я обнял жену, и она ко мне прижалась, заплакала. — Глупышка ты, вот ты кто. Оставайся глупышкой, не надсажай свой детский ум. Не бери пример с Надежды — та просто дура, хоть и с высшим образованием... А ты — моя славная, милая, родная глупышка...

— Валька, ты совсем меня не любишь? — прошептала она тоскливо.

— Люблю. Кого ж мне любить, кроме тебя, кроме своей глупышки, пичужки?.. Ты мой серенький воробышек, моя серая мышка...

— Я знаю, я серая, — вздохнула она. — Ты всегда это подчеркиваешь...

Серый юмор. Пичужка, воробышек, мышка-норушка.

— Люся, у нас будет квартира, — сказал я спокойным тоном, и она сразу поверила, ведь тон был не шуточный, и застыла, напряглась, затаила дыхание. — В ближайшие дни.

— О-ой!.. Валечка, наконец-то! — и она крепко прижалась ко мне, так крепко, что моя вялая плоть некстати проснулась. — Валюня... милый... расскажи подробнее!

Я хотел отодвинуться, отстраниться, но отодвигаться было некуда — сзади стол, справа Катина кроватка, слева диван-кровать, — и я неуклюже попятился и упал на грубо скрипнувшие пружины, а Люся, не отлипая, упала вместе со мной. Она лежала на мне, тяжело дыша, горячо и влажно целуя и гладя меня дрожащими руками, и прерывисто бормотала:

— Ну, рассказывай, рассказывай...

— Да постой же! — я все-таки отстранился, зажался в угол, к стене, отдышался. — Вот видишь, как быстро ты позабыла про бедного моего братишку... стоило заикнуться насчет квартиры — ты сразу о нем и забыла. А если я пошутил?