– Да плюньте вы на эти сиденья! – возмутился Сергей. – Ну, замажутся, беда какая!

– Непременно плюну, если вы так просите, – кивнул Павел. – Только я не о ваших сиденьях забочусь, а о том, чтобы раненому лежать было удобнее. Берите его за ноги, а я за плечи. Ну, на счет «три». Раз, два… взяли! Осторожней… Да нет, погодите, давайте развернемся, вы что, его ногами вперед собрались нести?!

Ирина выбежала на крыльцо, вскочила в джип, хлопотливо расстилая на разложенном заднем сиденье какие-то одеяла, старый-престарый плащ, домотканые половички, которые чистыми стопками лежали в комоде у деда. Наверное, подарки от соседок, не сам же он баловался ткачеством в свободное время!

Какая чушь лезет в голову, однако…

Павел скомандовал ей придерживать Петра, которого начали осторожно заталкивать в машину. Ирина послушалась, замирая от тяжести этого недвижимого тела, от вида бледного, окровавленного лица. Мельком удивилась, что отчетливо видит лицо раненого, а потом вдруг осознала, что уже рассвело. Незаметно утихла и гроза, только дождь все лил и лил: упорный, беспрестанный, унылый…

Ирина стояла, обхватив себя руками: уже зуб на зуб не попадал. Павел сидел за рулем и переводил взгляд с нее на Сергея с Маришкой, которые как-то очень долго прощались: он хлопал ее по плечам, потуже запахивал плащ-палатку, что-то быстро, неразборчиво говорил… Маришка слушала, покорно кивая, как кукла, зажмурив глаза и часто шмыгая носом – не то от холода, не то всхлипывая.

Ирина утерла лицо, от души надеясь, что Павел подумает, будто она смахивает дождевые капли. Покивала ему, пытаясь улыбнуться.

Сергей заботливо прикрыл за Маришкой дверцу, встал рядом с Ириной.

– Ну, поехали!

Павел, слабо различимый за сразу запотевшим, дробящимся от струек стеклом, тоже махнул и дал газ. Джип вильнул было на размокшей глине, но тотчас выровнялся и заскользил по глубоким колеям к выезду из деревни.

– Ничего, справится… – пробормотал Сергей, глядя вслед.

Ирина молчала, осторожно всматриваясь в его мокрое, осунувшееся лицо с напряженным изломом бровей. Ого, как стиснул зубы – только что не скрипят!

Она замерла, чуть дыша, ловя каждую тень на этом ненаглядном, странном, таком чужом и близком лице, пытаясь разгадать происхождение каждой морщинки, значение каждого содроганья ресниц…

Внезапный взгляд Сергея был как удар. Ирина даже отпрянула. Наверное, упала бы, не подхвати он ее под локоть.

– Осторожно, – дернул уголками губ – улыбнулся, называется! А глаза прищуренные, холодные, как этот дождь.

– Я пойду, – неловко высвободилась из его железных пальцев Ирина.

– Секунду. Сначала один вопросик.

– Ка-кой? – запнулась она.

– Про-стой, – с усмешкой передразнил Сергей. – Простой…

Его глаза, чудилось, вцепились в ее взгляд. У Ирины медленно, обморочно начало падать сердце в ожидании чего-то страшного. Хотя она знала, заранее знала, о чем он спросит!

И угадала.

– Почему ты не сказала Павлу, что у меня есть пистолет? – резко произнес Сергей.

Он всегда изумлялся, почему его интерес к шифру подобен вспышкам маячного огня или приливу и отливу. То загорится – то погаснет. То нахлынет, затопляя все иные интересы, не оставляя места ни для чего в жизни, – то исчезнет, словно и не было его никогда.

Неделями, месяцами и даже годами он жил, вообще не вспоминая и не думая о шкатулке с крестом на крышке, об этой бумаге, об удивительной истории, рассказанной матерью. Однако весь последний год, с тех самых пор, как додумался искать ключ в старопечатной Библии, его интерес к шифру не остывал ни на час, и даже на работе он думал только об этом – иногда в ущерб самой работе.

Конечно, конечно, иногда он отчаивался в своих силах. Существовали особые дешифровальные таблицы, а в последнее время – специальные компьютерные программы. Раздобыть их не составило бы особого труда, однако в ту самую последнюю минуту, когда он уже готов был все бросить и, смиренно признав свою несостоятельность, обратиться за помощью к технике, гордыня начинала заедать его, да как! Странно – он скорее готов был никогда не разгадать шифр, чем разгадать его с чужой помощью. Почему-то казалось, что ответ совсем рядом. Вот он, его видно буквально невооруженным глазом – только надо уметь смотреть. И знать, куда смотреть.

Он по-прежнему жил с родителями, хотя был, сказать по правде, уже большой мальчик. Они старели, они хотели внуков, они хотели счастья для младшего сына, но постепенно привыкли к мысли, что личная жизнь у их последыша не задалась. Конечно, у него бывали какие-то женщины, какие-то увлечения, порой даже вроде бы влюблялся, однако все это кончалось ничем. А в последний год он и вовсе пошел вразнос. Правда, выражалось это весьма своеобразно, не в попойках и гулянках. Заглядывая украдкой в комнату сына, мать все чаще заставала его сидящим на диване с закрытыми глазами. Ну прямо Илья Ильич Обломов, только без знаменитого халата! Рядом лежала толстенная, тонко пахнущая древней пылью книга в кожаном, с медными заклепками, переплете, а в руках он держал заветную шкатулку и слепо водил пальцами по крышке, снова и снова открывая и закрывая ее, словно, не веря уже глазам своим незорким, напрягая все иные чувства, дабы прозреть очевидное, но непостижимое…