Репродуктор выключился. Бочкарев откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Это не должно произойти, ни при каком условии! Только, что я могу сделать? Точнее, что я должен сделать?

Бочкарев помедлил, а затем поднялся и вышел в коридор, чтобы тут же уткнуться в офицера с автоматом.

— К сожалению, вам дальше нельзя!

— Мне необходимо срочно переговорить наедине со штандартенфюрером Шталманом.

— Простите, лейтенант Кёллер, насчет вас мне даны ясные указания. Не пропускать ни под каким предлогом, до особого распоряжения штандартенфюрером. Со ним вы можете связаться по радио.

— Я так и сделаю.

Бочкарев вернулся к креслу, обошел его в раздражении несколько раз, сел.

Тогда ждать встречи с Ванником? Шталман ведь собирается их перевербовать, значит, некоторое время их никто не тронет. Ну и пусть собирается! Посмотрим, как это у него получится. А для нас главное – подыграть, согласиться, а там, едва появится возможность – к нашим. Может, Ванник все это уже обдумал, у него опыта намного больше.

Бочкарев хмыкнул. Да, с голыми руками на автоматы Ванник не пошел бы. И других не отправил. Нашего врага нужно побеждать умом. Умом и ловкостью.

Он посмотрел на часы. Начало шестого. Вот только с Сигрун плохо вышло. Может, если бы не так внезапно, а постепенно, исподволь, медленно – она ведь обязательно поймет, согласится, она же умная! Или немецкие девушки с длинными косами до земли никогда поступятся пресловутой арийской чести? Мы никогда не сдадимся…. было бы из-за чего. Нет, превосходим мы их по всем статьям, по мечтам, по стремлению к счастью, не маленькому суетному счастью одного человека повелевать миром, а по всеобщему, когда всем, без чинов, без условий, без знаков и посвящений. Потому что счастье с посвящением, это не счастье, а вредное глупое самомнение, которое счастьем называться не должно… не должно… просто счастье, без разбору… а если с разбором и посвящением, то… то не счастье, а… а…

Его тормошили за плечо. Бочкарев встрепенулся, попытался вскочить, но, увидев Сигрун над собой, откинулся назад.

— Берхард, приготовьтесь, — произнесла она негромко и села в свое кресло. — Через несколько минут будет последнее включение.

— Последнее?

— Да.

— Последнее? То есть, произойдет окончательное Изменение? Не только для нас, а и для всего мира?

— Да, — совсем тихо произнесла она, закрывая рукой микрофон.

Она собиралась еще сказать что-то, но, прерывая ее, комнатку заполнил голос из репродуктора.

— Господа, приготовьтесь. Предыдущий вариант фюрер не одобрил, поэтому мы попробуем сейчас уменьшить величину воздействия. Надеюсь, это будет предпоследний вариант. Да, я знаю, что мы все устали, но прошу продержаться еще немного. Как вы знаете, четвертое апреля – последний срок, который указали Высшие Неизвестные для Изменения, поэтому нужно закончить все сегодняшним утром… ну хорошо, хорошо, я знаю ваше неприятие подобной формулировки, поэтому воспользуюсь научной терминологией – окно благоприятных возможностей ограничивается сегодняшним днем. После этого включения мы сделаем перерыв, чтобы вы могли восстановить силы и выпить…

Дальше Бочкарев уже не слушал.

— Почему он сказал, предпоследнее? Ты что-то знаешь и скрываешь? — спросил он, привставая с кресла.

— Ты знаешь, где находится Новая Швабия? — спросила Сигрун.

— И кто такие эти Высшие Неизвестные?!

— Они… как бы объяснить… кто-то из ученых называет их персонифицированным фактором стабильности. Просто законом природы, который поддерживает Универсум в относительном постоянстве и позволяет меняться не как угодно, а… в общем, это неважно. Новая Швабия не на Земле, не на нашей Земле, и попасть в нее можно через определенные места.

— Ты не договорила про Неизвестных.

— Дались тебе Неизвестные! Я думаю, что они обладают Разумом, и они очень древние. Высшие Неизвестные как стражи реальности, не дают менять ее произвольно. Мы часто выходили с ними на контакт – но это вначале, затем все реже и реже. А без них поменять что-либо в Универсуме невозможно. Мест прохода известных мне – три. Они выглядят…

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил он, боясь разрушить ту тонкую связь, которая, родившись внезапно, похоже, не прервалась в утреннем солнечном мирном Ленинграде полчаса или час назад.

— Слушай и не перебивай! — сердито произнесла она, вскакивая с кресла.

Подбежав к Бочкареву, она наклонилась и зашептала в ухо, касаясь его своими губами.

Транспорант на стене угрожающе замерцал, Бочкарев, схватив ее руки, попытался сказать Сигрун, что Колокол снова включается, но не успел – мир померк, растворился в безмолвной бесконечной черноте…

Район юго-западнее Лейпцига.

В ярко синем весеннем небе совсем низко – чуть повыше деревьев, прошли неторопливо и по-хозяйски пятнисто-зеленые Илы с красными звездами под крыльями. Они были хозяевами этого неба, охранителями этой чистоты и яркого солнца.