Атамна! Весь этот вечер был до безумия нелеп. Но ее это, в конце концов, не волновало. Ей заплатят за ее время.

И когда-нибудь боги ее народа заплатят ей за ее нынешнюю тяжелую жизнь. Они удовлетворят ее молитву.

В тот день она проснется посреди пустыни под сиянием трех солнц, не зная, как она туда попала. Она уйдет вглубь пустыни и поселится там навсегда, одна.

Она забудет дни, проведенные в одиночестве среди собственного народа, и никогда не будет о них вспоминать.

О, сколько раз мне снился этот сон.

Я больше не вижу других снов. Все время одно и то же, снова и снова. Это связано с тем, что случилось со мной в юности.

Вот, например, сон о том, как я ослеп на один глаз. Ослеп, выполняя свой долг. Я имею в виду то, что я тогда считал своим долгом. Воображал своим долгом.

В этом сне я вижу себя упертым молодым ослом, каковым тогда и являлся. Я жил в Чикаго, и мои ноги и одна рука все еще были при мне. После резкого начального всплеска темп моего саморазрушения замедлился. То есть после того, как мне отрезало одну кисть на заводе, наступили счастливые денечки, когда я мог спокойно позволить себе идти домой и попивать пиво.

Сейчас, когда я рассказываю о дураке, каким я был когда-то, мне самому с трудом верится, что это правда.

Мне проще представить себе его в виде вырезанной из цветного картона человеческой фигуры: голубая рубашка, грубые серые бумажные штаны, маленькие черные ботинки. Засунуть бы его в одну из картонных комнат внутри игрушечного набора с названием «Фабрика». Картонные стены, картонные люди, картонные машины. Хорошо. А теперь к обрубку правой руки нужно прикрепить мощную отвертку, а к обрубку левой — человеческую кисть.

Вот он я.

И теперь остается лишь поставить человечка за ленту конвейера. Если конвейер включен, то мимо него двигаются непрерывным потоком цветные телевизионные трубки с разноцветными проводками, закрепленные в стальных каркасах. (По понятным причинам меня перевели из отдела сборных игрушечных моделей.)

Задача фигурки — прикреплять задние стенки из мазонита к каркасам, пока они движутся мимо него. Человечек левой рукой вставляет шурупы, а потом крепко завинчивает их с помощью протеза-отвертки правой руки. Заученные движения не требуют внимания.

А потому внимание человечка блуждает по своей воле. Он изучает пыль на кирпичном полу. Или наблюдает за другими сборщиками на конвейере. Или закрывает глаза и прислушивается к заводскому шуму: грохоту пневматического молотка, гулу двигателей конвейера, шуму кондиционеров.

В течение долгих дней он придумывает себе воображаемое прошлое. Он притворяется, что потерял руку на войне. Да, он в самом деле ведет скрытую войну с этой фабрикой. И фабрика побеждает. Но он не похож на других. Те, другие, они приходят сюда, чтобы заработать деньги. Но он не нуждается в деньгах. Что он делал бы с деньгами? Он никогда не уходит с фабрики. Никогда не видит света дня. Никогда не спит.

Он — человек-загадка!

Как можно вести войну с фабрикой, не имея одной руки и не имея возможности спать? Не знаю, но разве у вас не ползут по шее мурашки от одной мысли, а? Ха-ха!

Но это не значило, что я отказывался получать зарплату. По правде сказать, я получал даже три зарплаты, поскольку работал в три смены под разными именами.

В четыре часа дня я выкидывал Алекса Первого и заступал на вахту как Алекс Второй.

Но каждый человек нуждается во сне. Возможно, я никогда и не был человеком. Может быть, я всегда был машиной, которая обманывала себя? Ведь это так легко — спрятаться от себя. Просто выбираешь такой уголок, куда никогда не заглядываешь, и работаешь, работаешь, и главное — никогда не спишь. И никогда не выясняешь, кто ты есть на самом деле. Это можно делать феноменально долго.

Можно, например, думать о целях своей жизни. Или складывать минуты, остающиеся до следующего перерыва на кофе. И когда подходит время перерыва, можно отправиться в так называемый кафетерий — ряд торговых автоматов у тонкой стенки напротив, — сесть там на пластмассовый стул и думать. Можно пить горячее какао и куриный бульон и думать. Или есть хот-дог и мороженое-сэндвич и думать. Или вычислять количество шурупов, что удалось ввинтить за день. Единственное, что не позволялось (я говорю о себе тогдашнем), — это перестать думать. В этом и заключался основной изъян моего замысла. Стоило мне остановиться хотя бы на минуту, как внутри меня воцарялась пустота.

О чем бишь я?

Я находился на своем рабочем месте, вворачивая в мазонитовую панель шуруп, когда мой мастер, м-р Бош, подошел ко мне. С ним был м-р Сивер, наш сторож. Они остановились позади меня, и м-р Бош дотронулся до моего плеча, чтобы привлечь мое внимание. Потом поманил меня пальцем, приказывая следовать за ним. М-р Сивер занял мое место на линии конвейера.

Конторка Боша представляла собой стеклянную кабину в углу цеха, где мы работали. Там стоял металлический стол и два стула, картотека и вешалка. Изогнутая в форме буквы S лампа бросала овальный круг света на груду промасленных газет. М-р Бош был лысым человечком в очках с толстыми линзами. Он пригласил меня присесть и подвинул ко мне бумажку.