Шрифт:
ЗВЕЗДА ПОЛЫНЬ. НОЧЬ
Распахнулись, раздвинулись, зашевелились Дымной ночи — из перьев вороньих — крыла… Как давно мы не плакали. И не молились. А молились — молитва до звезд не дошла. Горький город заснул. Украшений янтарных — Фонарей — он не сбросил. В окно я гляжу, Как в бездонную бочку. Созвездий полярных Голубой, золотой сок течет по ножу. Во носках шерстяных, во халате, что стеган, Грея руку щекой, зрю в кухонном окне Ту Звезду, что космата, как Людвиг Бетховен, Ту Звезду, от которой погибельно мне. От нее не лучи, а полынные ветки Брызжут уксусом, ржавчиной, солью, песком — И двоятся, троятся, сбираются в клетки И в снопы, и во снежный сбиваются ком — И багрянцем безумствуют протуберанцы! И молюсь я о сгибших в разливах кровей — О, корейцы ли, немцы ли, азербайджанцы — Нет под горькой Звездою планеты мертвей! А полынные ветки растут, обнимая Деготь неба ночного! Котельных дымы! И одна — бьет в окно мне!.. И я понимаю — Что отречься у нас от сумы, от тюрьмы — Невозможно… ВИДЕНИЕ ПРАЗДНИКА. СТАРАЯ РОССИЯ
От звонниц летит лебедями да сойками Малиновый звон — во истоптанный снег!.. Девчонкой скуластой, молодушкой бойкою Гляжу я в зенит из-под сурьмленных век… Небесный прибой синевой океанскою Бьет в белые пристани бычьих церквей! Зима, ты купчиха моя великанская, Вишневки в граненую стопку налей! Уж Сретенье минуло — льды его хрустнули! — Святого Василья отпели ветра — Румяная, масленая и капустная, И зубы-орехи со сластью ядра — В платке снеговейном, по коему розами — Малина и мед, раки, окорока, И свечи в приделах — багряными грозами, Белуги, севрюги — кистями платка! — В брусничном атласе, с лимонными бусами, В браслетах и килечных, и сельдяных, С торосами семги, с варенья турусами, С цукатами тяжких серег золотых, Со бронзой копчушек каспийских, поморских ли, С застылыми слитками сливок густых, С рассольными бочками, словно бы мордами Веселых до глупости псов молодых, — С гудками и крыльями райских раешников, С аджикою плотницкого матерка, С торчащими черными гривами — елками Над холкой февральского Горбунка, — Красавица! Радость моя незабвенная!.. Соболюшка!.. Черные звезды очей!.. В атласах сугробов святая Вселенная!.. Твой рыжий торговец, седой казначей, Твой князь — из Юсуповых либо Нарышкиных, Идущий вдоль рынка под ручку с княжной, Монахиня, что из-под траура — пышкою, В надменных усах офицер ледяной, Два Саввы твоих — и Морозов и Мамонтов — С корзинами, где жемчуга да икра — Палитрою гения!.. — бархата мало вам?.. — Вот — прямо в лицо!.. — осетров веера, Глазастый бескостный изюм Елисеева, Бурмистрова радуга звездной парчи, Хвостами налимов — Сияние Севера!.. И — что там еще?.. — о, молчи же, молчи, Рыдай, припаявши ладонь узловатую К забывшим кипение сбитня губам, — Родная моя!.. Это Время проклятое. Но Праздник я твой никому не отдам — Прижму его крепко ко впалой, чахоточной Груди, зацелую в уста и щеку! — Пока не явился жандарм околоточный. Пока не приставили дуло к виску. ВИДЕНИЕ РАЯ
Уйди. Не стой со склянкой надо мной. Я вижу, вижу драгоценный Рай земной — В берилле неба — яблоки церквей!.. Летит в сугробы манна голубей!.. Павлина гладит стриженый Малец, У Матери персты — в огнях колец, Полынным сеном пахнет жаркий хлев, И лижет ноги ей смиренный лев!.. Все пять хлебов уж муравьи едят… Прекраснейшие женщины летят. В зенита бирюзу, и груди их Пылают сластью яблок наливных, И на серебряных тарелках площадей — Хурма, гранаты, — денег не жалей, А денег нет!.. Сожгли!.. И даль светла, И светят обнаженные тела Кострами, и бенгальскими свечьми, Лампадами, — о, счастье быть людьми… Уйди!.. Я Рай впиваю наяву: Озер сапфиры, детски нежную траву И охристую ржавчину лесов Осенних, и рубины туесов, — Там дикая малина холодна, Там ягодное счастие вина… А солнца тел над лесом на закат Превыше журавлей, крича, летят, И затаил Малец дыханье: ох, Гляди, павлин, — то золотой сполох!.. Там муж жену целует сотни лет — Уста, запястья, в жемчугах браслет, Снега ланит растают под рукой, Живот застынет льдяною рекой, Но дождь во чрево брызнет золотой Подземной, поднебесной красотой!.. Так вот какая ты, любовь в Раю — Тебя в лицо я, плача, узнаю… А звезды там ручные!.. В зимний круг Собьются — и берут огонь из рук: Клешнястый Рак и бешеный Телец, Баран — царь среди звездочек-овец, Две Рыбы — Трилобит и Целакант, И Скорпион — хвостатый музыкант, И пылкий Лев, и льдистый Козерог — Огонь едят и пьют!.. Огонь у ног, Огонь в руках моих, — я их пасу, Зверей родных, — во огненном лесу, И я стою, охвачена кольцом Огня! Лоб стянут огненым венцом!.. И горным хрусталем улыбки — рот: Там человечья плоть в огне поет, Там человечья плоть поет в земле!.. Там папоротник светит на стекле — В мороз — цветком купальской радуги!.. Уйди. Я Рай люблю. Я сплю с ним на груди. Не суй во пересохшие уста Мне снадобий, где соль и кислота. Не хлопочи — с намоченным тряпьем К виску. Мы все когда-нибудь умрем. Я не хочу в подвальную юдоль. В битье посуды. В водочную боль. В больницы, где на лестницах лежат. В плакатный красный яд и детский мат. Уйди. Ступай обратно в черный Ад. А я — в Раю. Мне нет пути назад. УЛИЧНАЯ ЕЛЬ. НОВОГОДЬЕ
Черная, огрузлая, седая, Побрякушками, лампадками увешана, Как цыганка старая, гадает Старикам насупленным, среброзубым женщинам: — Дети ваши будут нюхать сладости, Грызть рожки медовые!.. Будут жить они в любви и радости, Позабыв столетие бредовое… Машет ель руками черными. На мулаточке игрушки — сладкими клубниками. А ветра по площади просторные Машут флагами над сморщенными ликами. Машут флагами — еще багряными! Отрывают жесть со крыш серебряных!.. А пойдут из магазина пьяные — Выдохнут: «А ель-то… как царевна…» И заплачут пьяные, и выпьют из-за пазухи, И засунут снова под тулуп питье горячее: Их сынки — в земле сырой. Им — праздник памяти! Очи радугою слез горят, незрячие… Ах ты, ель, ты черная, дородная. Не маши ты им стеклярусом-подвесками. Впереди еще — беда народная. Впереди еще — жальба голодная. Дай напялить нам наряды новомодные, Прицепить ко шляпам слезы новогодние, Дай помыслить нам, что мы — клейменые! — свободные, Дай полакомиться Петушками детскими. ВИДЕНИЕ ЖЕНЫ, СТОЯЩЕЙ ЗА КУСКОМ ХЛЕБА
Ну что же. По-галочьи тут постою. На паперти раньше — вот так… Не сдобой-халвою я тешу семью, А тем, что — за рупь и пятак… Детишки!.. Я их — на амбарный замок От лютых гостей заперла… А тут — душит горло горжеткою — смог, Витринные лгут зеркала. Когда завинтишься Галактикой, ты, Спиральная очередь?.. Эй, Взамен моей выпитой вмиг красоты, Торговец, клади, не жалей — На ржавую руку орловских весов — Гранитные сколы капуст, Моркву, что промаялась до холодов В подвале, что — Космосом — пуст!.. Закрыла глаза в очередной тюрьме… Качаюсь — то ль танец… то ль сон… И брежу: гудит, налетает во тьме Малиновый, сливочный звон… Гудошники в медные дудки дудят… И паюсный хлеб — на возах… Чувашки в сапфирных сережках глядят, И в лезвийных — бесы! — глазах… Колеса медовые снежный атлас Прикрыл… И разрезами семг Над церковью — радуга!.. Ягодный глаз: Слеза виноградины — сок… И лапти — что кружево!.. И Хохлома — Янтарь по сапожной смоле… И воск буженины!.. Схожу я с ума… И брови детей — в серебре… И девушки — шейки их в рюшках-шарфах, Шапчонки куничьи долой! — Толпятся у короба: амброй пропах, И мускусом, и резедой!.. Флакончик духов кто в кулак мне сует?.. О, запах — Египет… Марсель?.. Но брежу, но вижу — толпится народ Поодаль, где грозная ель!.. Ну, здравствуй, Царица в висячих серьгах, В смарагдовых бусах до пят!.. Ты держишь златых соловьев на руках И снежных пушистых котят! А пряники — ниже, а тут — мотовство: Алмазов ли, стразов не счесть!.. То входит копьем под ребро — Рождество… То — было… То — въяве?.. То — есть! И вдруг все уставились в море небес, Сверкающих синью святой: Раздвинув руками заоблачный лес, Шел Ангел. Зажглись под пятой Морозные крыши! Лимоны дымов! Багрянец одежд Его жег И Север с раскольничьим духом псалмов, И. С бубном, раскосый Восток! Шел алый тот Ангел. Держал узкий меч. Держал его вниз острием. Горели власы наподобие свеч, И синий горел окоем. И я увидала: за Ним, за спиной Его, где летели крыла, — Огнем занялся зимний мир ледяной, Земля, где отвеку жила! А красный тот Ангел все шел и молчал! Глаза Его были страшны, Огромны… Он ими юдоль примечал От голубя и до Луны. Весь мир застывал во багряных зрачках, А Он все глядел и глядел — На иней, что солью искрил на крестах, На Божий последний удел! Я, щеки зажавши, следила пожар! Мир красен! Но Ангел — красней!.. Зачем Ты в ладонях сей меч удержал?.. Не поднял — в безумье огней?! Ну что Ты стоишь?! Ну — скорее казни Наш праздник в венце литургий! Взмахни! Отсеки все цветные огни Январских ночных панагий! И головы храмам златые сруби! И людям сердца поизрежь! О, даруй нам смерть! А потом — возлюби. А после — закрой эту брешь. И я на колена упала пред Ним, Пред кровью Его и огнем!.. * * *
…А люди запели: — Давненько стоим… Уж ночка, — а встали-то днем… И я разлепила глаза в забытьи. И я поняла, кто таков Наш век окаянный, и братья мои, И голод — во веки веков. И, в смоге, перед иконостасом реклам, Молитвою — ценник шепча, Я так зарыдала По красным крылам, Взмывающим Из-за плеча. ТЬМА ЕГИПЕТСКАЯ
Вселенский холод. Минус сорок. Скелеты мерзлых батарей. Глаз волчий лампы: лютый ворог Глядел бы пристальней, острей. Воды давно горячей нету. И валенки — что утюги. Ну что, Великая Планета? На сто парсек вокруг — ни зги. Горит окно-иллюминатор Огнем морозных хризантем. И род на род, и брат на брата Восстал. Грядущего не вем. Как бы в землянке, стынут руки. Затишье. Запросто — с ума Сойти. Ни шороха. Ни звука. Одна Египетская Тьма. И шерстяное одеянье. И ватник, ношенный отцом. Чай. Хлеб. Такое замиранье Бывает только пред Концом. И прежде чем столбы восстанут, Огонь раззявит в небе пасть — Мои уста не перестанут Молиться, плакать, петь и клясть. И, комендантский час наруша, Обочь казарм, обочь тюрьмы Я выпущу живую душу Из вырытой могильной тьмы! По звездам я пойду, босая! Раздвинет мрак нагая грудь! … Мороз. И ватник не спасает. Хоть чайник — под ноги толкнуть. Согреются ступни и щеки. Ожжет ключицу кипяток. Придите, явленные Сроки, Мессии, судьи и пророки, В голодный нищий закуток. И напою грузинским чаем, И, чтобы не сойти с ума, Зажгу дешевыми свечами, Рабочих рук своих лучами Тебя, Египетская Тьма. ДАВИД И САУЛ
В метели, за сараями, в ночи, Где вой собачий Сириусу любый, Пылали руки — две больших шальных свечи, Звенела арфа и метались губы. Сидели на дровах: один — мужик, Под шубой плечи в бархате пунцовом. Другой, пацан, щекою к арфе так приник, Как к телу жаркому скорбящим лбом свинцовым… На голове у грозного тюрбан Увенчивался золотой короной. И, сгорбившись над арфой, опаленной Огнями пальцев, пел и пел пацан. Он пел, и реки глаз его текли. Собаки в подворотне подвывали. Он пел — ручьи весною вдоль земли Его мелодиями небо целовали. Он пел и пел, в снег его хлестал, А грозный царь его, насупясь, слушал, И арфа наподобие креста Распяла плоть, бичуя счастьем душу. Он пел о том, что все мы вновь умрем, О свадебном наряде, что срывает ветер, О том, как перед звездным алтарем Стоят, смеясь, замученные дети! О том, как нежно гладят старики Сухие корни светлых рук друг другу, Как любящие — Времени тиски — Зажмут меж наготы каленой — вьюгу… Он пел — и больше было не понять, О чем! Он пел, и арфа содрогалась! И шли ветра и шли — за ратью рать: Кадыка нежность, губ отверстых жалость! А царь, лоб уронив на кулаки, Сдуваемый метелью с дровяного трона, Шептал: «Играй, пастух!.. Моей тоски Никто не понял в полночи бездонной, Лишь ты на бычьих жилах все царю сыграл, Все спел — мои посты, и праздники, и войны: О, ты играл — а я-то — умирал, А я-то — думал, что умру спокойно!.. Мой мальчик, о, спасибо же тебе, Утешил мя!.. И многольстивой речи, И зелья крепкого не надобно в судьбе — Метались бы над арфой руки-свечи… Спасибо, сын мой!.. Буду твой отец!..» Схватил и сжал до боли руку пастушонка, И наклонился над ладонью, и венец, Упав с тюрбана, покатился звонко. И в круговерти вьюги жадно царь приник К руке ребенка — на одно мгновенье: Хотел одним глотком все выпить песнопенье, Хотел найти губами, где родник.