Шрифт:
ДУХ БЕЛОГО ОФИЦЕРА ВЗИРАЕТ НА РОССИЮ НЫНЕШНЮЮ
Земля моя! Встань предо мною во фрунт. Кинь тачки свои и тележки. Ладони холеные враз не сотрут Невольничьей острой усмешки. Дай гляну в сведенное мразом лицо: Морщинами — топи да копи Да тьма рудников, где мерзлотным кольцом — Посмертные свадьбы холопьи. Россия моя! Меня выстрел сразил, Шатнулся мой конь подо мною, И крест золотой меж ключиц засквозил Степною звездой ледяною… И я перед тем, как душе отлететь, Увидел тебя, Голубица: В лазури — церквей твоих нежную медь, Березы в снегу, как Жар-птицы! Увидел мою золотую жену, Что пулями изрешетили, Узрел — из поднебесья — чудо-страну, Что мы так по-детски любили! Узрел — домны, баржи и грузовики, Цеха, трактора да литейки: Народ мой, страданья твои велики, Да сбросить вериги посмей-ка! Тебя обло чудище в клещи взяло — И давит суставы до хруста… И дух отлетел мой. И Солнце взошло. И было мне горько и пусто. За веру, за Родину и за Царя Лежал я в январской метели, И кочетом рыжим горела заря Над лесом, лиловее Гжели! А я полетел над огромной землей — Над Лондоном, Сеною, Фриско… Но вышел мне срок! Захотел я домой!.. И вновь заискрились так близко Увалы, отроги, поля во грязи… Вот — вымерший хутор: два дома Во яхонтах льдов — слез застылых Руси… Вот — в церкви — пивнушка… О, Боже, спаси: Знакомо все — и незнакомо! Детишки молитвы не знают… и так Отборным словцом щеголяют… Гляди же, душа, мой исплаканный зрак, На брата-ефрейтора, что, нищ и наг, В миру с котомой костыляет! На девок панельных. На хлестких купцов. На жирных владык в лимузинах. На черных чернобыльских вдов и вдовцов. В ночлежный декор магазинов. Не плачь, о душа моя, твердо гляди На храм, что сожгли сельсоветы, — Теперь над ним чистые стонут дожди, В ночи — светляками — кометы… Гляди — вот под ветрами трактор гниет… Раскопы пурга обнимает… Гляди, о душа, — твой великий народ Без Бога живот свой умает! Кто это содеял?! К ответу — кого?!.. Я всех назову поименно. Я шашки и сабли рвану наголо — За Ад наш трехсотмиллионный! В толпе Вавилонской сплелись языки, Ослабились древние крови — Гляди же, душа, с межпланетной тоски, Как дула здесь наизготове! Ах, долго гремел репродуктор в пурге, Трепались в ночи транспаранты — Намаслен уж ствол, и винтовка — к ноге! — Опричники, тля, оккупанты… Так! Все, что здесь было, — великая ложь! Но, Боже! Я верую в чудо Твое! Я люблю тебя! Ты не умрешь, Красавица, кляча, паскуда, Век целый тащившая проклятый воз, Блудница, царица, святая, — И я, офицер, зревший кровь и навоз, Скитавшийся между блистающих звезд, Мальчонкой — к буранам седеющих кос, К иссохлой груди припадаю. МАЛЬЧИК С СОБАКОЙ. НОЧНОЙ РЫНОК
— Тише, пес мой сеттер!.. Очень сильный ветер… Нос твой — ветер жадно пьет, Хвост твой — ветер бьет и бьет… Собака моя, собака — Рыжий Огонь из мрака… Я — Мрак тобой подожгу!.. …Не смогу. Темные флаги на землю легли, Плоть городскую укрыли. А в снеговой ювелирной пыли Рынка врата — будто крылья. Ночью смыкаются эти крыла. Крытые спят павильоны. Днем тут держава войною прошла — Грубых сапог батальоны. Следом от шины впечатался Путь Млечный — в поднебесья деготь… Рынок! Тебе зацепился за грудь Птичий обломанный коготь — Вот он, малявка, пацан, воробей, — Смерть надоели подвалы, Где среди взрослых и грозных людей Шкетья судьба ночевала! Шел он да шел, без суда, без следа, Сеттер к нему приблудился… Рынок! Пристанище ты хоть куда, Коль ты щенятам сгодился! Сбить на морозе амбарный замок — Плевое дело, игрушка!.. Пахнет свининой застылый чертог, Медом, лимоном, петрушкой… Запахов много — все не перечесть!.. Ящик — чем хуже перины?!.. Сеттер, огонь мой, — скулишь, клянчишь есть, Носом толкаешь корзину… Все здесб подъели, в прогнившей стране. Все подмели подчистую. Всю потопили — в дешевом вине — Голода силу святую. Гладит малец одичалого пса. Тесно прижмутся друг к другу В ящике из-под хурмы… Небеса, Сыпьте арахисом — вьюгу! Сыпьте им яркою радугой — снег, Сахар капусты — с возов и телег, Кровь помидоров — из бака!.. Медом стекает по скулам ночлег… В ящике, маленький, спи, человек, Спи, заревая собака. ДЕВОЧКА С МАНДАРИНОМ.ВЕЧЕРНИЙ РЫНОК
Это крайняя — я - за лимоном стояла!.. Вот глаза ледяные — синее Байкала, Косы из-под платка, что рыбачьи канаты, И все швы на дерюге пальтишка разъяты; Кочерыжка, горбушка, птенец, восьмилетка, — Поднабита людьми рынка ржавая клетка, Все со службы — час пик! — каблуки не источишь, А туда же! — стоишь: мандаринчика хочешь… И распахнуты синие очи иконно На купюры, на смерч голубей заоконных, На торговку златой мандаринной горою, На лица ее булку, на море людское! В кулачонке вспотевшем зажаты копейки… Ты, проталина вешняя, дудка-жалейка, Заплати — и возьми! Тонкокорый, громадный Охряной мандарин — и сожми его жадно, Так зажми в кулаке, чтобы кровь стала капать, Чтобы смог сладкий плод на морозе заплакать — По тебе, истопницына дочь, замухрышка, Сталеварного града сухая коврижка. ТОРГОВКА ШКУРАМИ НА ИРКУТСКОМ РЫНКЕ ЛЮБА
А вот лисы, а вот лисы, а вот зайцы-волки!.. Мездру мороз прошивает кованой иголкой, Меха иней зацелует сизыми губами, — Не горжетка то — ослеп ты: пламя это, пламя!.. Звери рыскали по лесу. Дитяток рожали. Целясь, очи потемнели! Локти задрожали!.. …А теперь зверье — гляди-ко! — рухлядь, красотища!.. Закупи — и вспыхнешь павой, а не мышью нищей, Шею закрути лебяжью лисьими хвостами — Пусть мужик твой, жмот и заяц, затрясет перстами, Затрусит на снег монеты из мошны совецкой: Вот он мех колымский, кольский, обский, соловецкий, Вот — куничий да соболий, искристый, богатый, На руках торговки Любы во пурге распятый, — Рвите, рвите, налетайте, по дешевке сбуду Выпивохам да пройдохам, черни, сброду, люду, А не наглым иноземцам с масленым карманом, А родной толпе дремучей, хвойной, дымной, рваной. ПЕСНЯ
Ох, Расея моя, Расея. Головою — о край стола… Каменея, горя, леденея, О, куда б от тебя ушла?! Горевая твоя простуда И чахоткин, с подхрипом, рык… Средь зверья твоего и люда Расплескался мой жалкий крик. Задери головенку: страшно!.. Коли страшно — к земле пригнись… Вот они, кремлевские башни, — Им, кровавым, да поклонись. Ты из вервия мне свивала Сети, петли, мешки, хлысты… Ты поземками целовала По-над грудью моей — кресты! Но я землю рвала ногтями! Ела падаль твоих полей! Снег твой мечется меж горстями Сирым клекотом журавлей! И, на нежном пригорке стоя По-над Волгою в синем дыму, Я молюсь — твоей красотою — За вкусивших твою тюрьму! За тебя проклявших, бежавших Во заморских быков стада, За любимых, друг друга сжавших Пред прощанием — навсегда, — Как в горсти — да твою землицу… Я люблю тебя, я люблю: Мне любовь та, Расеюшка, снится, Но плюю, хриплю — во хмелю Ненавидящем, пламя сея Воплем, дланью, нутром, очьми: Ох, Расея моя, Расея, Заполярной совой косея, Всей кандальною Гипербореей — Всю свободу мою возьми. АДАМ И ЕВА
Звезды дули в пазы и во щели. Звезды жестко крестили окно. Смертный одр не страшней колыбели, Но царями любовной постели Стать не всем в дольнем мире дано. И в династии сей ты двадцатый Или первый — не ведать о том! Вот на лбу — поцелуйная цата, Вот лобзанье — нательным крестом… Тело вспыхнет вулканами, лавой. Сладко выгнется плод — ешь и пей! Над кроватью дешевою, ржавой — Веер простоволосых лучей! Допотопная, дикая сила, Ласка, будто лисенка… — до слез… — Та коса, что века нас косила Вплоть до лунных старушечьих кос, — Это чрево ли Евы пылает, Это дух ли Адама горит — Это Марс над постелью рыдает И Венера объятие длит! Вширь — по стеклам — хвощи ледяные… Митинговый — на улице — гул… И ругательства хана Батыя Из-за двери, что бомж распахнул… И, распяты, раскинувши длани, Разметав медногорлую плоть, Понимают: любви окаянней Нет в земле, кою проклял Господь. ОМУЛЕВАЯ РЫБАЧКА ЗИНАИДА
Я приду к тебе. Руки твои красны. Веки от култука и слез тяжелы. Мне всю жизнь приходили дикие сны Из таежной мги, ледовитой мглы: Круглобокой кадушкой кренится карбас. На Полярной звезде стрекоза висит! И Луны слепой великаний глаз Прямо в бабье сердце мое косит. Тянем сети мы. Ты — смугла, стара. На руках моих сильных — жил синих сеть. Тянем омуля мы — всю ночь, до утра: Тяжело: впору лечь и враз помереть. Как играют мощные рыбьи тела — Древней яростью, Тусклым сребром купцов, Не хотят под нож — а наша взяла, А култук первобытный свистит, свинцов! Зинаида! Вот омуля засолим!.. …Руки мерзлые жадно вцепились в сеть. Наш карбас молитвой Зины храним. Не потонем. Будем жить и стареть. Я — в объятьях дрожать, огольцов рожать, Да всей кожей чуять: Конец грядет!.. Ты — в руках заскорузлых свечу держать Над серебряной рыбой Во хлябях вод. ВИТРИНА
…Целуй же лопатками серый тот дом!.. Втирайся, вжимайся шубенкой!.. Эх, тот магазин был задуман на слом — Сельмаг, мышеловка, избенка, — А этот!.. Гигантской витрины хрусталь, А за хрусталем — мешанина: Парча из Японии, козия шаль, Дворцом — ветчина, солонина… Все втридорога! Вот заколка и брошь, Вот камни повисли на нитке — О, ты без того ожерелья умрешь, Последние скинешь пожитки — А купишь!.. Глядит манекенша одна, Как под автоматом ведома… О, звери!.. Не троньте — то мать и жена… А рядом — соцветье Содома: Игрушки — бедняцкие пупсы; духи, От коих и ноздри танцуют, И печень!.. — и Книги Святые — стихи, — Как шмотками, ими фарцуют… Усыпана золотом пчелок парча: О, фон галактический, темный… А дале в Витрине — киот и свеча, А дале — лишь ветер бездомный… Гляди же! На выбор! Бери! Покупай! Страна тебе все предложила — Икорный, коньячный, севрюжный ли рай, Стиральное черное мыло… И за хрусталем, за стеклом — города В алмазной пыли радиаций, Искристые шубы, плохая еда, С которой больным — не подняться, — Вещей дорогих уцененный обвал Грохочет в пустую корзину! Ты здесь покупал? Продавал? Предавал?.. Гляди ж на родную Витрину Теперь из такой запредельной дали, Где души считают на франки, — На эти сараи, собак, корабли Во льдах, с пирогами гулянки, На шлюшек с густым турмалином скулы, На мрачное войско завода, На церковь, где крестит мальчонку из мглы Рука золотого народа.