Но новый Марк Бассет ничего такого не делал. Очевидно, я что-то ел, но как занятой человек: рассеянно и не замечая, что именно. Я даже не помню, было съеденное вкусным или нет. В Лондоне о таком и помыслить было нельзя. Качество пищи стояло превыше всего. В моей прежней жизни тон недели гораздо чаще задавали блюда, нежели люди, с которыми я их поглощал. В моем представлении о городе главное место занимало знание о том, где располагаются подходящие рестораны. В этой новой жизни необходимость в подходящих ресторанах отпала.

Разумеется, можно было бы сказать, что я потерял аппетит, но я предпочел другую точку зрения: просто нашелся новый аппетит, который никакого отношения не имел к тому, что я кладу в рот. После обеда я пошел на Пятую авеню и купил костюмы от Пола Смита: один в едва заметную ржавую полоску, другой – в возмутительную мелкую ломаную клетку. В магазине «Кензо» я подобрал к ним рубашки угольно-серого и сине-стального цветов, облегающие, а не обвисающие, в которых прятался раньше. Я пошел в «Босс» и там купил брюки, которые не приходилось затягивать ремнем высоко над пузом, чтобы они не спадали, и шелковые водолазки, на которые раньше и не смотрел из страха, что в них я буду выглядеть так, будто у меня женская грудь. (А она была.) В старые времена я, конечно, фантазировал о том, чтобы создать новую, щегольски одетую версию себя, но мне хватало реализма, чтобы понимать, что в таких магазинах я едва влезу в примерочную кабинку, не говоря уже об одежде. Но теперь все изменилось. Уже нет необходимости с отчаянием выискивать самый большойразмер, потому что я и в большие-то едва втискивался. Теперь у меня появилась новая игрушка, и этой игрушкой было мое тело.

С оплатой проблем не возникало. Я стал состоятельным человеком, даже если поначалу это казалось маловероятным исходом. Первым результатом моих извинений стало соглашение по вопросу рабства в Америке, и наши тщательно подобранные слова (как и предвещал Льюис Джеффрис) решительно никоим образом не сказались на конечных расчетах. Американское правительство согласилось предоставить Афроамериканскому комитету по репарациям за рабство все испрошенное до последнего цента, иными словами, миллиарды долларов в прямых личных, деловых и образовательных грантах, вкладах в афроамериканские банки, пожертвованиях общественным организациям с выплатой в течение следующих двадцати пяти лет. Дифференциала Шенка, из которого мне полагалась одна тысячная, тут не возникло, и это разочарование я снес как подобает мужчине. Затем последовало соглашение по рабству с Африканским Союзом, и вот тут дела пошли в гору. АС предложили (и он принял) на Целых двадцать пять процентов меньше прогнозируемой суммы, и одна тысячная из этих двадцати пяти процентов досталась мне. Хотя это стало львиной долей моего заработка, поступали и меньшие суммы от соглашений с Ирландией, Вьетнамом, на полуострове Индостан, с австралийскими аборигенами – все шло в копилку.

Однажды мне позвонил Макс и спросил, каково это – быть богатым.

– Честно говоря, немного нереально, – ответил я. – Я знаю, что деньги у меня есть, но не совсем понимаю, что с ними делать. Сумел только купить несколько хороших костюмов.

– То есть?

– Кажется, я еще не научился быть богатым.

– Позволь мне помочь, – сказал он.

Он прислал мне человека с проспектами и генерированными компьютером прогнозами доходности, который говорил про оффшорные зоны и прочные инвестиции и который в разговоре то и дело называл меня по имени. Он предложил особо надежные облигации ради стабильности, новые технологии ради роста и разработку природных ископаемых ради авантюры и больших барышей. Выходило, что именно их полагается покупать богатому человеку, поэтому, когда пришли документы, я их подписал.

Тем не менее я старался не купаться в показной роскоши. Например, в первый вечер после приезда Люка в Нью-Йорк я не повел его в отделанные кожей и деревом бистро в окрестностях единственного частного парка Грамерси, а познакомил его с простыми радостями «Пика Маттерхорн». Мы заказали фондю по-мозесски и говорили о прошлом, но ел я мало.

– Ты не голоден?

– Я его уже пробовал.

– Когда это тебя останавливало? Помнишь то итальянское местечко? В «Швейцарском коттедже»? Ты заказывал одну и ту же пасту шесть вечеров подряд. Как называлось блюдо…

– Таглиателли с копченой грудинкой и артишоками.

– Вот-вот. Грудинка и артишоки.

– Это был эксперимент. Я проверял, насколько стабильно работает у них кухня.

– Нет, не проверял. Просто блюдо тебе нравилось.

– Наверно, я изменился.

– Наверно. Мама велела повести тебя в ресторан и накормить по-человечески, потому что ей кажется, что ты слишком изменился. Она говорит, у тебя больной вид. Звонит мне всякий раз, когда тебя показывают по телевизору.

– Замечательно! Я немного сбросил вес, а вы уже хотите звать докторов.

Он наложил ложкой немного сыра на кусочек хлеба и забросил его себе в рот.

– Вспомни папу, – сказал он, не глядя на меня.

– Иди ты, Люк! Я всего лишь избавился от пары лишних фунтов.

– Я просто хочу сказать, что ведь по этому мы поняли, что папа болен, верно? Когда он начал терять вес.

– У меня нет неоперабельного рака.

– Я только передаю мамины слова.

– Ну так скажи ей, что я здоров.

– Почему бы тебе самому это ей не сказать?

– И скажу.

– Знаешь, она тебе не звонит, так как думает, что ты слишком занят.

– Безумие какое-то.

– Но ты был занят.

– Конечно. Это одна из причин, почему я чуть похудел.

– Чуть?

– Но я не настолько занят, чтобы не поговорить с собственной матерью. Для нее я всегда свободен.

– Я ей скажу.

– Нет, не надо. Лучше я сам.