Шрифт:
Марк Бассет против стихийных сил.
Стихийные силы против Марка Бассета.
Да уж, тут любому редактору придется попотеть.
Глава двадцать третья
На всеобщих выборах в Германии вернули на высокие посты прежних руководителей. Последний раунд переговоров по мировой торговле в Цюрихе зашел в тупик. И не случилось никаких землетрясений, наводнений или прочих вмешательств стихийных сил, результатом которых стала бы утрата множества жизней. А потому фотография к статье Эллен попала на обложку номера «Тайм» за ту неделю: крупноплановый снимок моего лица, закрытого пухлыми, женственными руками.
Заголовок под ними гласил: «КОМУ ЖАЛЬ ТЕПЕРЬ?»
Ниже шел подзаголовок: «Человек, которому все мало хлеба смирения».
Статья начиналась так: «Марк Бассет – обычный человек в необычных обстоятельствах».
За ней последовали другие просьбы дать интервью.
– …пришло сообщение от некоего Роберта Хантера из Лондона, – сказала Франсин, читая длинный список в книге регистрации. – Просил передать вам привет, интересовался, не хотите ли вы написать дневник: «Одна неделя из жизни Верховного Извиняющегося». Сказал, можете быть настолько позитивны, насколько пожелаете.
– Мило.
– Голос у него чудесный.
– Дженни, ты не против, если я скажу ему просто отва…
– Не сжигай за собой мосты, Марк.
– Тогда сама с ним разберись. Скажи ему, я…
– Очень извиняюсь, но по уши занят?
– В точку.
Дженни нацарапала что-то в своем блокноте.
– Есть одно приглашение, которое ты, по-моему, должен принять. Позвонили от Хелен Треже. Тебя зовут на передачу в воскресенье вечером.
От таких предложений не отказываются. Ток-шоу Треже «Поговорим по душам» представляло собой не прерываемый рекламой часовой разговор с глазу на глаз в прямом эфире и обязательно с Важным Гостем. Его смотрели миллионы зрителей от побережья до побережья, но делали это не ради гениальных мыслей приглашенных, а ради мгновения с носовым платком. Так или иначе, но Треже всегда умудрялась заставить плакать перед камерой собеседников: будьте вице-президенты, сенаторы, генералы в отставке, все они рыдали в кресле перед ней. Если вы хотя бы раз посмотрели «Разговор по душам», то неизбежно предположили бы, что Соединенными Штатами управляет сплоченный круг мужчин с эмоциональным недержанием. На протяжении всего эфира Треже смотрела ясными глазками, сочувственно поджав глянцевые блестящие губки и склонив голову набок. Слова «Не спешите, постарайтесь взять себя в руки» стали ее коронной фразой. Но уж с меня-то слез хватит. Я плакал ради всего человечества. Брать себя в руки мне не придется.
Мы полетели на личном самолете на юг, в Вашингтон, вокруг Колумбия, сняли несколько апартаментов в «Уилларде» и заказали паршивую псевдоитальянскую пасту в номер.
– Хочешь, я поеду с тобой? – спросила Дженни, наматывая на вилку узел переваренных, недосоленных лингин. [29]
– Думаю, с Треже я сам справлюсь, – отозвался я.
На закате за мной заехал в отель лимузин телекомпании, который по дороге обвез меня вокруг Белого дома, словно мне устраивали экскурсию. Потом мы свернули на север по Пенсильвания-авеню и снова на юг к промышленного вида зданию, притулившемуся в тени гостинично-жилого комплекса Уотергейт. В недрах здания, куда меня провели по коридорам, чересчур ярко освещенным гудящими галогеновыми трубками в потолке, а после мимо темных складов с декорациями, находилась студия Треже. Она весьма напоминала апартаменты в отеле, откуда я только что уехал: глубокие диваны и кресла, тяжелые, собранные складками портьеры с цветочным рисунком, стандартно фаллические торшеры. А посередине – телеведущая Хелен Треже, сидевшая с видом хозяйки, которая ждет, когда же начнется вечеринка: коленки вместе, изящные лодыжки затянуты в блестящие чулки, одна нога в лодочке на шпильке с притворной скромностью упрятана за другую.
29
узкая, плоская вермишель (итал.). – Примеч. пер.
Перед самым эфиром я углядел коробку с бумажными носовыми платками, тактично припрятанную за диванной подушкой, и сказал:
– Думаю, сегодня они вам не понадобятся.
Она тоже посмотрела на коробку.
– Вон те, милый? Они только чтобы поправить во время перерыва помаду. – И наградила меня ужасающей улыбкой, показав зубы цвета глазировального сахара; от этого оскала кожа в уголках глаз у нее пошла трещинами, взломавшими дорогой макияж. – Положитесь на меня, дорогой. Все будет хорошо.
Зачем ей надо было это говорить? Реверсная психология. В прошлом, когда я слышал эти слова, они произносились, чтобы унять тревогу, которую Линн подмечала еще до того, как я сам сознавал, что нервничаю. На сей раз они только заставили меня задаться вопросом, а не следует ли забеспокоиться? Я поймал себя на том, что рассматриваю коробку с носовыми платками так, будто это бутылка с алкоголем, к которой мне позже, возможно, понадобится приложиться.
Поначалу интервью шло просто и гладко. Треже спросила, что собой представляет Джеффрис. Она задала все те же вопросы, что и Питерсен, не упустила спросить про эмоциональный потенциал и о том, что я почувствовал, узнав, что видеозапись моего извинения разослана по всему миру. Я ответил, что поначалу ощущение странное, но со временем ко всему привыкаешь.
– Я только надеюсь, что люди нашли в этом что-то для себя.
Она заморозила меня еще одной льдисто-белой улыбкой, что я воспринял скорее как знак препинания в разговоре, чем желание подбодрить.
– У вас в Англии, кажется, говорят что-то про хлеб смирения. У нас в США такого выражения нет. Что вы об этом думаете?
– Пищеварение во всем мире одинаково, Хелен. Так ли уж важно, какое блюдо вызвало несварение желудка, правда? Все мы люди. У нас у всех есть чувства. Вот на этом уровне я и работаю.
– Расскажите, с чего для вас все это началось?
Я рассказал: и про самоубийство Гестриджа, и про то, как оно на меня повлияло. Рассказал про Элен Баррингтон и (не называя имени) про Венди Коулмен («Ради дамы, Хелен, вдаваться в детали не будем. Скажем только, что я плохо с ней обошелся, и мне нужно было покаяться»). Про Гарри Бреннана я говорить не стал: кому интересно слушать про старика, выблевавшего свой ленч? Ноя ясно дал понять, что коронный номер сыграл еще до того, как взялся за работу для ООН.