— Он видел лишь….

— Для того чтобы передать… чтобы играть в одной лиге со Зверем. Уэс испорчен, не так ли? Запачкан. Нечист. Вот почему рикошет… — Нико быстро кивнул головой. — Ну конечно! Вот почему Господь направил в него пулю. Никаких совпадений. Судьба. Божья воля. Сразить Уэса. А то, что Господь начал… — Глаза Нико сузились, когда он вновь перевел взгляд на фото. — Я заставлю его снова истекать кровью. Раньше я не замечал этого, но теперь вижу… в Книге. Истекающий кровью Уэс.

Оторвавшись от фотографии Уэса, Нико поднял револьвер и прицелился Римлянину в голову. От окна над батареей парового отопления оконные рамы бросали густую тень креста прямо на лицо агента Секретной службы.

— Милосердие Господне… — прошептал Нико, опуская револьвер и поворачиваясь спиной к Римлянину. Он смотрел на огромное небьющееся стекло. Револьвер был с глушителем, но скоро здесь будет охрана. Он не колебался ни секунды. У него было целых восемь лет, чтобы обдумать свои действия. Стекло было всего лишь небьющимся, а вовсе не пуленепробиваемым.

Револьвер кашлянул еще дважды, и пули пробили правый и левый нижний углы окна, проверяя его на прочность.

По-прежнему лежа на полу, Римлянин стянул с шеи галстук, чтобы сделать жгут для раны в ноге. Он сжал кулак, и это уменьшило боль в простреленной ладони. В ботинке уже хлюпала кровь, и ему казалось, что с каждым ударом сердца раненые рука и нога постепенно немеют. В нескольких футах от него послышался глухой удар, сопровождающийся треском стекла. Он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нико ногой ударяет по левому нижнему краю окна. Оправдывая свое назначение, стекло не разбилось, но все-таки подалось, покрывшись мелкими трещинами и выгнувшись наружу. Итак, начало положено. Облизав губы, Нико уперся ногой в стекло, а руками обхватил батарею парового отопления, используя ее в качестве упора. Еще один толчок, и кусок сине-зеленого стекла размером с кулак оторвался от остальных. Он нажал еще раз. И еще. Почти готово. Появилась еще одна крошечная трещинка. Раздался пронзительный скрип, и оконное стекло медленно изогнулось вверх и наружу, как отстающие обои. Последний удар и… тишина.

Римлянин поднял глаза, когда порыв холодного ветра ударил ему в лицо.

Нико исчез.

Римлянин подполз к окну и, ухватившись за батарею, подтянулся на руках. Двумя этажами ниже он увидел небольшой сугроб, смягчивший падение Нико. Обдумывая возможность преследования, он бросил еще один взгляд вниз. В ботинке глухо чавкнула кровь. Никаких шансов, сказал он себе. Он едва мог стоять на ногах.

Высунув голову из окна и глядя на цепочку следов, которые начинались от сугроба и тянулись через грязное снежное месиво на дороге, он быстро обнаружил Нико: его толстовка коричневым пятном выделялась на нетронутой белой снежной целине. Нико ни разу не оглянулся.

Через несколько мгновений к коричневому пятнышку добавилась черная черточка — Нико поднял револьвер и направил его в сторону холма. С места у окна Римлянину не было видно, куда он целился. Вообще-то, у ворот был охранник, но до них добрых пятьдесят ярдов…

Римлянин расслышал приглушенное шипение. Ствол револьвера отрыгнул колечко порохового дыма. И Нико сразу же замедлил бег, перейдя на прогулочный шаг. Римлянину не нужно было искать глазами тело, чтобы понять, что бывший снайпер не промахнулся.

С оружием, засунутым за пояс и прикрытым полой толстовки, Нико выглядел как человек, у которого ни забот, ни хлопот. Он неспешно миновал старое армейское здание, кладбище, кизиловое дерево с облетевшими листьями и, выйдя за ворота, скрылся из виду.

Ковыляя к двери, Римлянин сумел подобрать с пола шприц и бритвенное лезвие.

— Эй, парни, у вас все нормально? — хрипло прокаркала женским голосом рация одного из санитаров.

Римлянин наклонился и сорвал ее с пояса мертвого мужчины.

— Все отлично, — невнятно пробормотал он в микрофон. Он обернулся и окинул комнату взглядом. И только в эту секунду понял, что Нико прихватил с собой черно-белую фотографию Уэса. Истекающего кровью Уэса.

— Нам сюда, — говорю я, беру под локоток пожилую женщину с копной светлых волос и эскортирую ее с супругом к президенту Мэннингу и первой леди, которые в неестественных позах замерли перед цветочным букетом размером с небольшой автомобиль. Запертый, как в ловушке, в небольшом вестибюле Центра сценического искусства Крависа, президент с застывшей улыбкой смотрит в мою сторону. Так, все понятно. Он понятия не имеет, кто эти люди. Я подаю ему гостей на подносе.

— Господин президент, вы, конечно, помните Талботов…

— Джордж… Леонора… — вклинивается в разговор первая леди, пожимая руки гостям и делая вид, что обменивается с ними поцелуями.

Впрочем, до физического контакта дело не доходит. Авторы тридцати четырех книг, пяти несанкционированных автобиографий и двух телефильмов сломали немало копий, утверждая, что главным политиком в семье является именно она. И за доказательствами далеко ходить не надо — вот они, прямо перед моими глазами.