— Интересно, что они приготовили, — говорит Смайлз, когда мы маршируем к центральной улице.

Я не знаю, у меня в голове только кассетник, точнее, разобьют его сегодня или нет. В штанах три кассеты, в боковых карманах, посередине между коленями и поясом, я проверяю, чтобы кнопки были закрыты и не выпали. Когда-нибудь я куплю нормальную хай-фай систему, с хорошими колонками, но это когда ещё будет.

— Слышь, как думаешь, что приготовил Крис? Может, он включил обаяние, о котором всё время треплется, и снял проститутку, уломал её придти домой к Смайлзу, в честь выпускного. Может, она отсосёт всем по очереди. Грех отказывать такой компании.

— Интересно, она глотает или сплёвывает, — спрашивает Дэйв, повышая голос в попытке осознать, сказал ли я правду; его мозг вскипает, и на всякий случай он ломится поближе к Крису.

Я забиваю за собой первый заход, и остальные на минуту задумываются.

— Я после тебя не буду, — говорит Дэйв. — Ни хуя. Блядский араб.

Идём дальше. Мы с Крисом сцепляем руки и хрустим пальцами. Дэйв принимается смеяться над нами, включается и заглушает нас мощным хрустом, как будто у него двойные суставы, как у Яна Хатчинсона с его кручёными бросками. У меня есть мартена, а у Дэйва отличные кисти. Он постоянно ноет, это его основная проблема. После школы он мог бы стать профессиональным подающим.

— Заебца, мудаГ, — смеётся он.

И нам хорошо, впереди лето, вокруг ребята, и мы в струе.

Старшие ребята держатся спереди, когда мы идём по лестнице в подземный переход, искусственный свет магазинов остаётся позади, эхо чьих-то подков разносится по длинному тёмному туннелю с мазком света далеко в конце, за миллионы миль, фиг доберёшься, разговор сходит на нет, потому что слова отскакивают от грязнющих стен, которые достойны лучших вокзальных толчков, вонища выдержанного пота и мочи уверенно побеждает дезинфецирующие средства торговых рядов. И поскольку нас ведёт братва, которая сегодня закончила школу, мы знаем, что шобла соберётся больше, чем обычно, что они хотят прошвырнуться серьёзной бандой, что в этот день они подписывают договор с миром взрослых, и дальше будут жить по другим правилам, сопливые подростки переключают передачу, и детство остаётся позади. После школы открываются разные пути и атмосфера этой тусовки льётся по центральным улицам, через Квинсмер и вниз, в подземный переход, где Чарли Мэй пытается удержать домашнюю овчарку на толстой серебряной цепи, мы подобрали собаку по дороге, мама Чарли следила из окна, как мы тусуемся у ворот, заплёвываем тротуар и пинаем проломанную стену мартенами. И Чарли борется с псом, который хочет драки, щёлкает зубами и исходит пеной, и на обмотанной поводком руке растягивается новая татуировка, покрытая коричневой коркой, толстый струп скрывает цвета флага Королевства и военного кортика. И мы входим в эхо-камеру внизу, где растрескавшийся кафель скрыт мерзкой туалетной грязью, и поскольку у звука нет выхода, наши голоса искажаются, фузят, как какой-нибудь вонючий хиппарь, который потерял мир, зарывшись в наркоту и фидбэк, в кафтане и марлевой рубашке; и не раздаются панковские аккорды, потеряна грань, запах и цвет убиты напрочь, всё мертво и забыто. И ощущение такое, будто мы застряли в канализации, плывём по течению вместе с говном и рваными гондонами, и дальнобойные грузовики рычат над нашими головами, тяжеловозы, за рулём которых сидят усталые мужики; они даже не знают, что мы там, внизу, им вообще до транды, им хочется домой к семье, искупаться и пожрать, поиграть с детьми, повтыкать в телек, как моему отцу. И мне кажется, в нас нет ничего особенного, совсем ничего, просто классические ребята в бутсах, которые ищут жертву и размышляют, встретится ли сегодня братва из Лэнгли, простая молодёжь, которая треплет языком, как будто ничего с нами не может случиться, плывущая по воздуху, специальные подошвы «Доктор Мартене», и хотя мы никогда не говорим об этом, мы знаем, что наши спины прикрыты, и наша крутость — длинный язык и не слишком развитые мускулы. И почти на автомате мы поворачиваемся налево и идём по пандусу в сторону автобусной станции, а через пару секунд прилетает кирпич и разбивается о стену на три осколка, следом за ним — молочная бутылка, которая разлетается в мелкие серебряные самоцветы, чуть-чуть промазав по башке Хану; и мы видим их авангард, они сгибаются над забором, делают руками неприличные жесты, и вот второй кирпич прилетает Батлеру прямо в лицо, кровь течёт по одежде и капает на землю, но мы не отвлекаемся на них, мы идём за вожаками, пускай решают, что лучше; овчарка вылаивает лёгкие и сверкает бритвенно-остры-ми зубами, губы подняты, обнажая клыки, так же делают мужики, когда срутся, и пёс сходит с ума, его лай несётся по пандусу и забирается под кожу китайских стен, украшенных надписями «БРАТВА В БУТСАХ ИЗ СЛАУ ТАУНА» [2] и «ОСТАНОВКА СЕВЕРНЫЙ ЧЕЛСИ», вливается в тоннель — кто-то не поленился дотащить банку гудрона через весь Слау в четыре утра, чтобы написать «ИРЛАНДСКИЕ УБЛЮДКИ» и «ТЕДДИ» [3] «МОЧАТ ПАНКОВ» — огромными прописными буквами. И мы не собираемся стоять и смотреть, как нас закидывают кирпичами, особенно теперь, когда Батлер опустился на колени, и держится за лицо, и пытается остановить кровь и мы волной вливаемся в дыру, где оказываемся в толпе ребят из Лэнгли, и они адекватно оценивают псину Мэев, и потихоньку отходят, не спуская глаз с клыков, пёс тянет Чарли вперёд, ему не терпится броситься в свалку; и при таком раскладе мы налетаем на них, а они отползают назад по улице, к кафе.

Их мелочь перепрыгивает забор в надежде смыться, уворачиваются от автобуса, водитель жмет на тормоза, запах горелой резины вливается в струи дизельного дыма, и большие ребята принимаются за работу. Делани рядом с Чарли Мэем, их прикрывают Мик Тодд и Томми Шэннон, и этой бригаде всё по хую, руки-ноги машут, и тут Тодд достаёт молоток, с которым не расстаётся, и шарашит по толстяку, которому в жопу впилась овчарка, разрывая штаны, прокусив мышцу до кости, так что парень вопит, как танцор диско. И собака решает дело. Остатки ребят из Лэнгли лезут на заборы, которые огораживают автобусные остановки, народ из магазинов разбегается, придерживая сумки, и мужик в грязной спецовке говорит, чтобы мы уёбывали, что мы толпа кровавых молокососов. Выхлопные газы и рёв моторов сносят башню, дым поднимается, ему некуда лететь дальше, он собирается под крышей, первые облака, которые я вижу за день. Толстяк падает на мостовую и сжимается в комок, когда бьёт ботинок, немного попинать, и Тодд сотоварищи идёт вперёд — работа сделана, все, кроме Хана, долбающего парня по голове военными бутсами на укрепленной подошве, которые носят те немногие, кто не в мартенах, толстое дерево с треском встречается с черепом. И меня тошнит от этого удара, я смотрю на Смайлза и понимаю, что он чувствует то же самое, и Хан ухмыляется и собирается снова ударить парня, и тут Тодд поворачивается и орёт ему завязывать, хватит уже, оставь его, деревянная ручка молотка увенчана толстым стальным навершием, заострённый зад, плоский перед. И Хан собирается ответить, останавливается, решает, что с Миком Тоддом лучше не связываться, он знает, что напрягать Тодда — значит напрягать его трёх старших братьев; они известные психи, старший служит в Королевской Морской Пехоте в Германии, отсидел шесть месяцев за избиение солдата, так что Хан пожимает плечами, и этот из Лэнгли открывает спортивную сумку и начинает кидать бутылки, наверно, привёз их с собой на поезде; и тут парень набегает на меня и пытается вырвать кассетник, и я бью его в лицо изо всех сил, и он больше и старше, но отлетает назад; Томми Шэннон пинает его по жопе, Микки Тодд бьёт молотком, Делани — кулаком, он спотыкается и почти падает, пытается убежать, всё-таки падает, встаёт и, шатаясь, улепётывает по дорожке, а я крепче стискиваю магнитофон. Мой взгляд падает на толстяка, который лежит на земле, в глухой отключке, но мы не успеваем подойти посмотреть, как там у него дела — все замирают, коповозка летит по дороге, сирена завывает и махач забыт, восемнадцать пацанов разбегаются в разных направлениях, никто не хочет попасть на карандаш копам; и коповозка исчезает, нет, вот она вылетает к остановке в стиле Суини; Рейган или Картер приехали бы в «Ягуаре», но это копы, и это фургон, типа Айронсайд, и хотя сейчас лето, все фары включены на полную, глаза-прожекторы. Мы со Смайлзом, Дэйвом и Крисом бежим вместе, этот пылесос остаётся далеко позади, солнце нещадно палит, мы хватаем свежий воздух и щуримся, привыкаем к яростному свету и бежим дальше, к станции; ребята из Лэнгли впереди, влетают в кассовый зал, вон парень, которого я ударил в спину, если они обернутся, у нас будут проблемы, они решат, что мы гонимся за ними, но они продолжают убегать, исчезают; и вот мы добегаем до станции, поворачиваем налево к мосту через пути, а на той стороне Делани, Тодд и еще пара человек бродит, как будто знать ничего не знает, и когда мы подбегаем ближе, я вижу, они разглядывают нас, как ребятишек, которых можно взять для счёта, но полагаться на них не стоит. Мусоровоз выруливает из-за поворота, и они начинают насвистывать мелодию из «Автомашины Зед», и, в конце концов, водитель вдавливает педаль, огни начинают мигать, и они уносятся назад, туда, откуда мы прибежали, а мы бежим к мосту, через пути, тормозим около «Printer’s Devil», и поезд на Паддингтон подползает к станции. Мы останавливаемся и смотрим через забор, как ребята из Лэнгли лезут внутрь, и когда поезд трогается, лампочки начинают вылетать из окон, они взрываются на платформе, как будто это экстренный поезд для футбольных фанатов. Они едут домой, Лэнгли — через одну остановку, традиционный махач в честь конца учебного года забыт, вагоны уменьшаются и исчезают под мостом газового завода. И мы уходим, медленно и гордо, яйца потеют в штанах, лето выдалось жарким, как и в прошлом году, мы убиваем время, тусуемся, хрустим кистями и щёлкаем пальцами, марево поднимается над шоссе, как выхлоп над грузовиком. Мы поворачиваем на улицу Смайлза с граффити КОКНИ РЕДЗ, перечёркнутым и закрашенным логотипом ШЕД, который украшает чуть ли не каждый стол в школе, и в два раза крупнее на двери гаража: ИДИ НА ХУЙ. И мы смеёмся, впереди весёлый вечер, с него и начинается лето, вытираю мокрое лицо, киваю Майору Тому, который шествует по середине дороги, словно Великий Старый Герцог Йоркский собственной персоной, местный дурак вышел в дозор, пациент дурдома, который тащит тебя в участок за то, что ты плюнул на тротуар; и я смотрю на Дэйва, которого всегда тянет надавать этому чёрту по шеям, он закусил губу, хочет засмеяться, но понимает: начнётся драка, которая может затянуться на пару часов. Майору бы сидеть дома, наслаждаться погодой. Мне его жалко, как жалко было парня, которого Хан отоварил по голове, и Смайлза, конечно, все жалеют Смайлза, и дела идут говённо, потому что когда кто-то начинает ржать над Майором, остальные тоже не могут удержаться. Как будто своих голов на плечах нет. И мы проходим мимо Майора и идём домой к Смайлзу. Он проводит нас в гостиную, шишка на черепе отзывается, когда Крис захлопывает дверь, и я начинаю размышлять, почему Делани сотоварищи видят в нас толпу дрочил, и всем ясно, что эти «иди за старшими» и «подчиняйся главарю», «держись в струе» — полная хуйня, что надо думать собственной головой, а не играть в «Саймон Сказал» до конца жизни.

Я выглядываю в окно и думаю о Дебби, интересно, что она делает, о чём думает. Дэйв возвращается из комнаты Смайлза с «Pure Mania» the Vibrators, «Damned Damned Damned», «Malpractice» Dr Feelgood и «The Ramones Leave Home». Майор стоит в конце улицы, чистое пугало на поле, одетый в лучший воскресный костюм — куртка с благотворительной распродажи и серые штаны; он смотрит на нечто, очень похожее на кучу собачьего говна, его вгоняет в краску это ужасное преступление против общества, он краснеет весь, как будто его поймали и покрасили из баллончика.

Майор, конечно, съехал с катушек, но он безобидный. Ему тридцать, около того, но у него никогда не было нормальной работы. Отец говорит, это не потому, что он не хочет работать, он-то хочет, он любит «от звонка до звонка» больше всего на свете, он хочет гордо поднимать голову как честный работник, но ни одна компания не готова его взять. И вместо того, чтобы сидеть во дворе и пить денатурат с бомжами, или бродить по центру занятости и умолять тамошних гестаповцев пригласить его на собеседование, он патрулирует улицы на общественных началах. Ему не платят зарплату, не дают оплачиваемый отпуск, не дают больничный, если он простыл, но он рад хоть чем-то себя занять. Если он замечает что-нибудь странное, что-нибудь не совсем правильное, он начинает расследование. Малолетние курильщики и великовозрастные алкаши рискуют получить нагоняй от Майора Тома, а воришки и вандалы сразу отправляются в участок. Прикол в том, что его легко уговорить дать тебе «ещё один последний шанс», даже если он уже давал тебе двадцать ещё одних последних шансов.

Время от времени он выпускает официальный бюллетень, и, глядя на его серьёзную рожу, очень трудно удержаться от смеха. Он живёт по правилам страны, но не даёт работе вторгаться в личную жизнь. В пять часов ровно он идёт домой пить чай. Даже, если он только что поймал парня за вскрытием таксофона, он уйдёт посреди нравоучения, если настало время. Майор может быть дежурным бобби, но его мама не любит, когда сын опаздывает. Иногда он уходит в ночной патруль, но отец говорит — это зависит от погоды. И тогда Майор берёт дубинку, выходит из дома, когда закрываются пабы, и хлопает по плечу тех, кто пытается отлить на улице, а как-то он попытался забрать отца Томми Шэннона за богохульство, за то, что тот сказал «Господи Иисусе!», когда Майор подкрался и испугал его. Мистер Шэннон накидал ему по ушам. И разбил очки.

Майор не слишком переживает по этому поводу, держит чувства при себе, может, считает это частью работы, но глубоко внутри он напрягается, затаил злость. Его мысли запрятаны глубоко, на лице маска безразличия. Не может же он планировать очередной арест в Милки Баре или рейд в Карли Варли двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, каждый месяц в году. Не знаю. Никто не знает. В этом и прикол, наверно, — суметь оказаться в голове другого, увидеть вещи с его точки зрения. Это прикол музыки, особенно новых групп, потому что они облекают в слова то, что мы думаем. Как в альбоме «The Clash». Песни с него — вся наша жизнь. Этот пласт жил в нас и ждал, пока его кто-нибудь запишет.