Нас же куда вы зовете, г. Жаботинский? В жаргонную литературу?

Но жаргон не только не наш родной язык, он нам чуждый язык. Нам противен этот немецко-русско-польско-французско-итальяно-испано-португальский язык.

Он противен нам. Мы его знать не хотим.

Вы упрекаете нас в том, что мы дезертиры. Мы оставили еврейский народ и защищаем чужие интересы.

Что мы отдалились от специальных еврейских интересов — правда. Но что мы защищаем чужие интересы — неверно.

Эти «чужие» интересы — наши родные, кровные интересы. Они постольку же нам чужды, поскольку чуждо все человеческое.

Есть нечто высшее, чем еврей, — человек!

Вы видите пред собой только еврея. Он заслоняет пред вами весь мир, всю вселенную.

Мы же чрез головы своих братьев хотим взглянуть на весь мир.

Еврейское горе ослепило ваши глаза, и вы, из-за страдания десятков тысяч, не видите или не хотите видеть страдания миллионов.

Вы хотите излечить недуги миллионов. Мы говорим:

— Мало! Нужно лечить недуги всех, в том числе и евреев.

Болен весь земной шар. Тяжко болен! А вы кричите о том, что на его мизинце сочится кровь…

Это, г. Жаботинский, не… по-еврейски!

«И покроется земля знанием, и все народы познают Господа Бога».

Это по-еврейски. Это говорит пророк.

«Мы зароемся головою в жаргон, в атмосферу гетто!!»

Это говорите вы, г. Жаботинский!

«…И будут жить в мире волк с овцой», — говорит еврейство устами своего пророка.

«Мы преувеличим нашу ненависть…» — говорите вы.

Вы говорите, что мы находимся «в большом зале» потому, что там атмосфера тоньше, резонанс шире, подмостки прочнее, а вы предпочитаете остаться «в чулане».

Неверно. Мы предпочитаем находиться в больнице, где находятся тысячи больных.

Вы предпочитаете лишь еврейский квартал, игнорируя все прочие.

Что ж, действительно, пути наши разные.

Чувствую, что, прочитав эти строки, вы с негодованием мне бросите:

— Ассимилятор!

Отлично. Я — ассимилятор. Не отрицаю. Но есть слово, гораздо более страшное, чем «ассимилятор». Это слово:

— Сионист!

Ассимиляция утопия. Но утопия благородная. Она стремится к объединению всех народов. Ее идеал — едино стадо и един пастырь.

Вы же, наоборот, стараетесь создавать новые стада.

Куда вы зовете евреев?

Вы зовете народ в страну, которая никогда не будет его страною.

Вы отрываете его от живого языка и вместо него даете ему труп.

Ваша мечта — превратить народ-учителя в народ-пахаря.

Вы отлично понимаете, что из всех утопий сионистская — самая безнадежная утопия.

Тем не менее вы считаете себя единственными «друзьями народа». Вы гордо говорите нам:

«Не хотим встречаться с вами, не знать ни вас, ни о вас»…

О, конечно же, когда еврейский народ поймет, как обманчивы ваши мечты, он вспомнит, что мы не были с вами, и не на нашу голову падут его слезы и упреки.

Однако я начал с «лирического обмена настроений», а перешел, кажется, в гневный тон.

Что делать!.. Есть такие вещи, о которых трудно говорить долго в «лирическом тоне».

Мне одинаково противен шовинизм, где бы и в ком бы он ни проявился.

Мне положительно все равно, кто говорит:

— Мы сами по себе. «Чужие» нам враги.

Все равно, говорит ли это «Союз русского народа» или сионисты.

Но… я не верю последним, когда они говорят «жестокие слова».

Я не верю, когда вы кричите:

— Мы ненавидим вас!

Это самооборона.

Вы хотите на удар ножа ответить выстрелом из револьвера.

И, как «самооборонческие» револьверы, ваши слова бессильны…

И, как «самооборонческие» выстрелы, ваши слова только дают возможность негодяям лишний раз крикнуть:

— А, евреи стреляют! Евреи нападают! Евреи хотят нас истребить!..

Как крик протеста самооборона уважительна.

Так я и смотрю на ваше «Письмо».

Это крик протеста. Это стон!

И только как стон ваше «письмо» заслуживает уважения.