Угорь — блюдо с характером. В этом я уверен, как ни в чем другом.

Возможно, я не прав, но мне кажется, что бывают в жизни такие моменты, когда мы вплотную приближаемся к смерти. Случаи, когда люди подвергаются смертельной опасности, не редкость, но речь не об этом. А о том, что иногда, без всякой видимой на то причины, вдруг осознаешь, что смерть — вот она, совсем рядом.

Обычно мы живем, особо не задумываясь о том, что умрем (ведь если об этом постоянно думать, то сил на жизнь уже не хватит). Но потом вдруг что-то происходит, и ты чувствуешь на загривке холодок — дыхание смерти. И сразу становится ясно, что, хоть мы и воспринимаем свою жизнь как нечто само собой разумеющееся, обедаем рисом и рыбой, шутим сами и смеемся шуткам окружающих, но стоит ветру подуть чуть в сторону, и мы — как мимолетное виденье — исчезнем и следа от нас не останется. И как только мы это осознаем, мир вокруг нас пусть на время, но полностью преображается.

Однажды в Греции, когда я летел на маленьком двухмоторном самолете, мне довелось испытать это чувство. Наш самолет больше всего походил на хлипкую консервную банку из-под сардин. Мне как-то говорили, что именно благодаря простоте устройства с машинами этого типа аварии случаются очень редко. Может, оно и так, но когда мы заходили на посадку в аэропорт Родоса, по неизвестной мне причине неожиданно заглохли оба мотора. Впрочем, ни стюардесса, ни сидевшие в салоне пассажиры не выглядели обеспокоенными, и я решил, что, наверное, у этих самолетов просто такая особенность и ничего страшного не происходит.

После того как заглохли моторы, наступила тягучая тишина. Только еле слышно гудел за бортом ветер. В этот осенний полдень на небе не было ни облачка. Ничто не мешало любованию величественным видом. Внизу под нами с одной стороны проплывали неровные гряды гор, сосновые леса, вереницы белых домиков, а с другой — сияло на солнце Эгейское море. Я парил в вышине. Над всей этой нереальной, недосягаемой красотой.

Наш жизненный опыт можно уподобить вязанке хвороста, только вместо сучьев в нее крепко увязаны важные для нас события. И пока я летел в тишине над Родосом, у меня возникло такое ощущение, что веревка, стягивающая мою вязанку, непонятно почему вдруг развязалась. Если бы мне в этот самый момент сказали, что я сейчас умру, я бы даже не удивился. Ну умру, и что? Привычный мне мир рассыпался, а новый двигается вперед уже без меня. Я словно бы сделался прозрачным, бесплотным. От меня остались только пять разрозненных чувств, и больше ничего. И теперь, махнув рукой на недоделанные дела, я прощался с уходящим от меня миром. Это было очень странное ощущение погружения в бесконечную пустоту.

Но тут заработали моторы, и сразу все вокруг наполнилось шумом. Самолет сделал большой круг и взял курс на посадочную полосу. Потерянные было плоть и кровь вернулись ко мне, и я ступил на остров Родос самым обычным туристом. Потом, как и подобает живому и не собирающемуся умирать существу, я перекусил в рыбном ресторане, выпил вина и отправился в гостиницу отдыхать. Но смерть как некое шестое чувство осталась во мне и никуда не делась и по сей день.

И когда размышляю о смерти, я всегда вспоминаю пейзаж, увиденный мной тогда из окна самолета. Честно говоря, я почти уверен, что какая-то часть меня умерла. Тихо-тихо. В небе над Родосом.

Старые песни бывают настолько старыми, что перестаешь понимать, о чем в них поется. Например, в одной детской песенке под названием «Красные туфельки» есть такая строчка:

«В красных туфельках девочка с чужеземцем ушла».

Оказывается, многие нынешние японцы не понимают смысл устаревшего слова «чужеземец» («а stranger» по-английски, «идзин-сан» по-японски), которое теперь уже почти окончательно вытеснено из разговорного языка современным «иностранец» («гайко-кудзин»).

Когда слово выходит из употребления, оно становится просто сочетанием звуков. Поэтому реакция типа: «Эт-та что еще такое?» — вполне обычна и закономерна. Не так давно я провел в интернете кампанию по поиску объяснений слова «идзин-сан» и насобирал множество любопытных ошибочных версий.

Чаще всего встречались варианты «иидзии-сан» (добрый дедушка) и «хиидзии-сан» (прадедушка). Что ж. Я вполне могу представить себе дряхлого прадедушку, который, шаркая в сторону порта, тянет за собой за руку маленькую девочку. Но, во-первых, я тут же начинаю волноваться за старичка, а во-вторых, мне кажется, что большинству прадедушек такие эскапады все-таки не под силу. В случае с «добрым дедушкой» ситуация, конечно, выглядит гораздо более жизнеутверждающей и даже может сойти за хеппи-энд. Хотя поди знай, что это за добрый дедушка такой. Очень может быть, что наутро он окажется злее некуда. «Хи-хи-хи, моя девочка», — захихикает противный старикашка, и нам останется только посочувствовать несчастному ребенку.

Среди прочих был и вариант «тидзии-сан» (господин губернатор). Помню, что в первый момент я здорово удивился. При чем здесь губернатор и зачем ему уводить с собой ребенка? Но потом до меня дошли вести об одном губернаторе из префектуры Осака [3] , и я искренне пожалел девочку в красных туфельках. С другой стороны, если бы малышку увел токийский губернатор и, как это ему свойственно, всерьез бы занялся ее моральным воспитанием [4] , конец мог бы быть не менее страшен…

Бедняжка! И как ее угораздило связаться с губернаторами?! С другой стороны, упоминание о них делает всю эту историю несколько более правдоподобной.

Кстати, если уж мы заговорили о правдоподобии, то надо сказать, что одно из объяснений было совсем уж невероятным: «ниндзин-сан» (господин Морковка).

Представьте себе, что по Йокогаме идет девочка в сопровождении морковки. Каково? А что будет, если у этих двоих пойдут маленькие морковки?.. (Боже мой, что я пишу.)

Вообще-то мне самому больше всего нравится вариант «иидзииса ни цурарэтэ иттятта» (поразвлечься ушла). Девочка поняла, что пора пойти повеселиться и что ничего плохого в этом нет.