Шрифт:
С этого момента начинается как будто новый светлый период жизни семьи Толстых. Это, конечно, не яснополянский рай, но близкое к этому. В книге Опульского «Дом в Хамовниках» повседневный московский быт семьи описывается так:
«Завтракали Толстые около часа дня, обедали в шесть, к вечернему чаю собирались к девяти. Стол сервирован к обеду на 12 персон. Вокруг стола и около стен – венские стулья. Хозяйка дома Софья Андреевна сидела во главе стола, спиной к окну. Напротив нее – старший сын Сергей Львович, слева от нее – младший сын Ванечка, направо – младшая дочь Саша. Лев Николаевич обычно садился возле Ванечки, рядом с ним – дочери Татьяна и Мария, а напротив – сыновья Илья, Лев, Михаил и Алексей. Впрочем, своей семьей садились за стол редко: всегда бывали гости.
Во время обеда перед Софьей Андреевной ставилась миска с мясным супом, а с левой стороны стопка глубоких тарелок. Она стоя разливала суп в тарелки, а лакей разносил и ставил их перед сидевшими за столом на мелкие тарелки… Вина к семейному столу не подавали, но всегда стоял графин с водой и стеклянный кувшин с домашним квасом…»
Когда Толстой стал вегетарианцем, для него готовили особо – каши, винегреты, кисели, компоты… В ореховом буфете рядом с серебряной посудой всегда стоял белый эмалированный кофейник. Рано утром в него наливали ячменный кофе. Каждое утро Л.Н. забирал его вместе со стаканом и калачом и поднимался к себе в кабинет.
За столом почти всегда было очень оживленно. Издательница Л.Я. Гуревич вспоминала:
«Я так ясно вижу его (Толстого. – П.Б.), когда он сидит за длинным обеденным столом, жует хлеб уже беззубым ртом, рассказывает что-нибудь и смеется… Когда все бывали в сборе, за обедом бывало весело и шумно. Шутили, дразнили друг друга, играли в почту. Подростки хохотали во всё горло, до крика… Иногда тут же начинался какой-нибудь серьезный спор».
Кто только не побывал в Хамовниках! Художники Ге и Репин, скульптор Трубецкой, писатели Фет, Григорович, Чехов, Горький, философы Страхов и Соловьев, композиторы Рубинштейн, Римский-Корсаков, Аренский, Рахманинов, Скрябин. И все отмечали необыкновенное радушие и гостеприимство дома Толстых. В одно и то же время в столовой Паоло Трубецкой лепил бюст Л.Н., а Николай Ге рисовал портрет С.А. Оригинал портрета находился в Ясной, а копия – в спальне супругов над диваном красного дерева, обитым палевым атласом. Спальня выходила на террасу. У выхода стоял стол-бюро С.А., тоже из красного дерева, на котором она переписывала «Воскресение», пьесы и статьи мужа.
Репин писал о ней с восторгом художника: «Высокая, стройная, красивая, полная женщина с черными энергичными глазами».
После перестройки московский дом Толстых стал большим и удобным. Зал, столовая, малая и большая гостиные, спальня, кабинет Л.Н. и отдельная рабочая комната, где он шил сапоги, детская комната, комнаты мальчиков, комнаты Тани и Маши, кроме того – угловая комната и посудная, комнаты экономки, портнихи, комната камердинера.
Рядом с главным домом находились флигель, сарай, дворницкая, кухня и беседка. Огромный сад. Зимой перед домом – каток.
Но заглянем в дневник Толстого… Такое впечатление, что он живет не в раю, а в аду.
В 1882 и 1883 годах Толстой почти не вел дневник, но с 1884 года начинает вести регулярно.
17 марта. «Утром внизу как будто задирал жену и Таню на то, что жизнь их дурна».
18 марта. «Дома – народ. Неловко и соблазнительно. Музыка, пение, разговоры. Точно после оргии».
23 марта. «Поехал верхом. Скучно ездить. Глупо – пусто. Попробовал поговорить после обеда с женой. Нельзя. Одна колючка и больная. Пошел к сапожнику. Стоит войти в рабочее жилье, душа расцветает. Шил башмаки до 10. Опять попробовал говорить, опять зло – нелюбовь. Пошел к Сереже. Говорил с ним глаз на глаз. Тяжело, трудно, но как будто подвинулся».
24 марта. «Два раза с женой начинал говорить – нельзя».
31 марта. «Остался один с ней. Разговор. Я имел несчастье и жестокость затронуть ее самолюбие, и началось. Я не замолчал. Оказалось, что я раздражил ее еще 3-го дня утром, когда она приходила мешать мне. Она очень тяжело душевно больна».
24 апреля. «Отчего я не поговорю с детьми: с Таней? Сережа невозможно туп. Тот же кастрированный ум, как у матери. Ежели когда-нибудь вы двое прочтете это, простите, это мне ужасно больно».
26 апреля. «Пошел в книжные лавки, но не доехал, никто в конке не разменял 10 р. Все считают меня плутом. Вернулся, один обедал… Ходил в лавку, зачем-то купил сыру и пряников. Как во сне – слабость… Дома разговаривал с m-me Seuron (гувернантка. – П.Б.) и Ильей. Он искал общения со мной. Спасибо ему. Мне было очень радостно. Потом приехали наши. Мертво».
3 мая. «…нашел письмо жены. Бедная, как она ненавидит меня. Господи, помоги мне. Крест бы, так крест, чтобы давил, раздавил меня. А это дерганье души – ужасно не только тяжело, больно, но трудно. Помоги же мне!»
4 мая. «Господи, избави меня от этой ненавистной жизни, придавливающей и губящей меня. Одно хорошо, что мне хочется умереть. Лучше умереть, чем так жить».
5 мая. «Во сне видел, что жена меня любит. Как мне легко, ясно всё стало! Ничего похожего наяву. И это-то губит мою жизнь. И не пытаюсь писать. Хорошо умереть!»
6 мая. «Дома треск Кислинских. Тоска, смерть».
Весной они, как обычно, возвращаются на лето в Ясную Поляну. Но и тут Толстому нет радости.