Но есть еще одно свидетельство из тех времен — «Слово некоего христолюбца, ревнителя по правой вере»: «Ако Илья Фезвитянинъ, заклавыи ерея жерца идольския числом 300 и рече: «Ревнуя, поревновахъ по господе вседержители», тако и сеи не мога терпети хрестьян двоеверно живущих, и верують в Перуна, и в Хорса, и в Мокошь, и в Сима, и в Ръгла, и въ Вилы, ихъ же числом 39 сестриць. Глаголять невегласи и мнять богинями и так покладывахуть имъ теребы, и куры имъ режут, и огневе молятся, зовуще его Сварожичемъ, и чесновиток богомъ же его творят». И дальше: «Того ради не подобает крестьяномъ игръ бесовьскиих играти, еже есть плясанье, гуденье, песни мирьскыия и жертвы идольския, еже моляться огневе под овиномъ, и Вилам, и Мокоше, и Симу, и Ръглу, и Перуну, и Роду, и Рожанице…»

Это «Слово» для нас ценно по двум причинам. Первая — здесь перечислены поганские боги, которым поклоняются «лже-христиане». Вторая — оно дает нам возможность увидеть истинную картину тогдашней духовной жизни. Двоеверие — вот что было характерно для XI–XII веков. Собственно, летописная Литва была окрещена в православие туровским епископом только в 1405 году. Значит, последнюю границу можно отнести намного дальше.

Древний автор перечислил для нас часть языческого пантеона богов, которых еще не забыли в те времена. Перун — бог войны, дождя и грома. Хоре (он же Ярило, Даждьбог, Сварог) — бог солнца, животворящей силы природы. Мокошь (у Б. Рыбакова Макошь) — богиня урожайности, заступница всех женщин. Сим и Регл, или Семарг — божество, которое охраняет семена и всходы, рисовали его как крылатую собаку. Вилы, они же русалки — богини утренних туманов, росы на полях, представали они в виде дев с распущенными волосами. Последние вместе с волколаками почему-то лучше других «нечистиков» сохранились в памяти белорусов. Вот что было записано в одной из лингвистических экспедиций на белорусское Полесье совсем недавно: «Русавка — такая будто баба с распущенной косянкой, они сидят, колышут детей на тех местах, где пущи были. До Купального Ивана не купались, потому что русавки были в воде, а после Купального Ивана шли они в жито. Говорили, что русавки когда-то были девками, вот какая-нибудь из них уже запилась, заручилась, а замуж не пошла. И дитя, которое некрещеное умрет, — тоже русавка».

Род — языческое божество природы, вселенной и урожайности. Рожаницы — заступницы женщин-рожениц, богини всего живого. Ну а Сварожичи — сыновья Сварога.

Конечно, сейчас мы хорошо знаем, что это далеко не полный перечень языческих богов. Но надо учесть, что, во-первых, для автора «Слова» те боги были всего только «бесовским порождением», которое надо было уничтожать и искоренять, а во-вторых, ему было абсолютно все равно, кто из этих богов главный, а кто подручный. Перун стоит где-то за Симом и Реглом. Возможно, это умышленная ошибка — мол, самое ему там место, поганцу, разбрасывающемуся молниями.

Русь была окрещена греком митрополитом Михаилом в конце десятого столетия при князе Владимире, сыне Святослава. История христианства к этому моменту отсчитывала уже без малого тысячу лет. А язычество, из каких глубин времени выходило оно?

Письменные источники, те же летописи, свидетельства греческих, византийских и арабских историков дают не так уж много. Известно только, что в конце X века, когда идея крещения Руси вот-вот должна была осуществиться — а за эту идею последовательно боролись княгиня Ольга с некоторыми другими подвижниками, — волхвы Киевской Руси создали новый пантеон языческих богов, немного отличный от прежнего. Об этом говорит много фактов. Б. Рыбаков считает, что новый пантеон был, во-первых, антитезой христианскому триединству, а во-вторых, волхвы воскресили и перенесли в Киев несколько архаических местных богов, которые восходили ко временам сколотским. Таким образом, верховным божеством стал Перун, хотя испокон веку это место принадлежало другому богу. Род — вот настоящий верховный бог древних славян, именно он всегда был и — опосредованно — остается главным в славянском миропонимании даже до нашего времени.

Перун понадобился волхвам как бог войны, как символ княжеской власти, а Род — это Род. Род, народ, родина, природа, родить, урожай… Недаром и радуница (роданица) — день поминовения предков.

У Константина Багрянородного под 948 годом н. э. есть такая запись: «Пройдя это место, они (славяне) доходят до острова, который называется святым Григорием, и на этом острове совершают свои жертвоприношения, потому что там растет огромный дуб. Они приносят в жертву живых петухов, вокруг втыкают стрелы, а некоторые приносят куски хлеба, мясо и что имеет каждый, как требует их обычай. Насчет петухов они бросают жребий — или зарезать их, или съесть, или отпустить живыми».

Так какому же богу приносились эти жертвы? Перуну? Дереву-богу? Или все же Роду?

Дуб был главным деревом не только славян и балтов, Зевс тоже сидел на дубе, и ничего странного в этом нет. Самое красивое, крепкое и долговечное дерево на этих землях, оно просто должно было представляться нашим предкам божеским. Действительно, вспоминаешь разные уголки Беларуси — и прежде всего видишь дубы. На высоком берегу Днепра между устьями Березины и Сожа дубовые рощи (гаи) тянутся на многие километры. Дубы здесь стоят вольно, твердо, никого не пускают себе под ноги. Тонкостволые березняки жмутся по ложбинкам, осинники загнаны в верховые болота, тонкие сосны, где облитые медью, где забронзовелые, смотрят на широкую речную пойму из далекого леса, — а дубы как зубры среди стад мелкорослых серн и ланей. А наднеманская Миколаевщина, родина Якуба Коласа? Толстенные дубы стоят далеко друг от друга, из густозеленого дерна выпирают корни, похожие на подземных змеев, и никто не знает, куда эти дубы шагают. В Налибокскую пущу? К своим братьям на Днепре?

Присвитязские дубы более задумчивые. Видно, они влюбились в нежно-стыдливую, осененную утренним туманом и подсвеченную вечерним солнцем красавицу Свитязь и не могут сойти с места. А уж как распахнет она сине-глубокие очи — исполины совсем теряют голову и по колено забредают в прозрачно-холодную воду озера, низко склонив могучие ветви. Плещется в корнях игривая волна, смеется, играет с онемевшими кавалерами, которые растопырили неуклюжие руки-катаки и не знают, что же делать дальше. Камыш и тот смеется над этими ухаживаниями-залетами, даже ложится на воду. Хорошие они хлопцы, эти дубы, высокие, сильные, тучу за хвост поймать могут — а никак не уговорят, не ублажат норовистую дивчину, самую из самых среди этих холмов. Конечно, Свитязь одна, а дубов вон сколько, не может выбрать, бедная. То засмеется, то притихнет в грустном раздумье…

В Налибокской пуще тоже дубы, но там больше бобылей, одиночек, которым не по душе гурты и собрания-рады. Гуляют они на воле сами по себе, найдут подходящую поляну в лесной чащобе и тешатся на ней, кличут, зовут к себе зверя и птицу, подкармливают голодных, лечат хворых. Правда, притягивают они и удары молний, особенно в воробьиные ночи, но такая уж судьба одиночек. Трещат, дымятся налибокские богатыри под перунами — и все равно никого и ничего не боятся.

Ну а царь-дуб живет где-то на Полесье по-над Припятью. Туровцы говорят, что под Туровом, городчуки — под Давыд-Городком, пинчуки с мозырянами тоже что-то свое знают, но никто и не спорит о том, что царь-дуб — на Полесье. Где же ему быть? В припятскую воду глядится, под полесским солнцем греется, со здешними цаплями и аистами — черными! — знается. Каждый полещук о нем знает, а вот увидеть — нет, не всякому дано. До Бога высоко, до царя далеко…