И горе тем, кто ищет пастырей, а не алчет свобо­ды! Встреча с высшей энергией доступна каждому, но всегда будет ускользать от тех, кто свою ответственность переносит на других. На этой земле наше время – священно, и нужно праздновать каждое его мгновение.

Мы напрочь позабыли, как это важно, – ведь даже религиозные праздники превратились всего лишь в по­вод отправиться на пляж, или в парк, или на лыжную прогулку. Нет больше ритуалов. Невозможно стало пре­вращать обыденные действия в священные таинства. Мы готовим пищу, сетуя на трату времени, а могли бы претворять в еду любовь. Мы работаем, считая это бо­жьим проклятием, а могли бы использовать наши даро­вания для того, чтобы доставлять себе удовольствие и распространять энергию Матери.

Сокровища, которые мы храним в глубине души, Афина умела выносить на поверхность, не понимая, что люди пока еще не готовы принять ее могущество.

Мы, женщины, когда ищем смысл жизни или дорогу познания, причисляем себя к одному из четырех клас­сических архетипов.

Дева (я оставляю сексуальность за скобками) ищет себя в абсолютной независимости, и все, что она по­стигла, рождается лишь ее способностью в одиночку отвечать на брошенные ей вызовы.

Мученица познает самое себя, проходя через боль, через страдание и самоотречение.

В безграничной любви, в умении отдавать, ничего не прося взамен, обретает истинный смысл своего бытия Святая.

И наконец, Ведьма оправдывает свое существова­ние поисками самого полного, ничем не скованного на­слаждения.

Афина сочетала в себе все четыре типа – тогда как все мы принуждены избирать что-то одно.

Ну конечно, мы можем оправдать ее поведение тем, что каждый, входя в состояние транса или в экс­таз, теряет контакт с действительностью. Но ведь это ложь: мир физический и мир духовный – одно и то же. В каждой пылинке мы умеем различать лик Бога, что не мешает нам убирать его с помощью влажной губки. Но Божественное не исчезает – оно лишь превращается в чистую поверхность.

Афине следовало быть поосторожней. Размышляя о жизни и смерти моей ученицы, я поняла, что должна не­много изменить и свой собственный «образ действия».

Афина? Какое интересное имя! Погодите… сейчас гляну… Так, ее максимальное число – девять. Оптимистка, общительна, уживчива, способна выделиться в любой толпе. Люди сближаются с ней в поисках понимания, сочувствия, великодушия, и ей именно поэтому следует быть настороже, ибо эта популярность может ударить ей в голову, и в итоге по­тери окажутся значительней выигрыша. Еще ей надо держать язык за зубами, потому что она склонна гово­рить больше, чем велит здравый смысл.

Минимальное ее число – одиннадцать. Думаю, она претендует на лидерство. Ее интересует мистика – и через нее она пытается внести гармонию в отношения с теми, кто ее окружает.

Но это входит в конфликт с числом девять, склады­вающимся из дня, месяца и года ее рождения, сведен­ных к одной цифре. Она всегда будет склонна к зависти и печали; сосредоточенная на себе, она принимает ре­шения под воздействием настроения. Надо соблюдать осторожность со следующими негативными проявле­ниями присущего ей характера – чрезмерным тще­славием, нетерпимостью, злоупотреблением своей влас­тью, склонностью к известной экстравагантности.

И по причине этого противоречия я полагаю, что ей стоило бы избрать сферу деятельности, где можно будет избежать эмоционального контакта с людьми. Пусть попробует себя в информатике или в любой иной об­ласти, связанной с наукой или техникой.

Умерла, вы сказали? Простите. Но чем же все-таки она занималась?

Но чем же все-таки она занималась? Всем понемнож­ку, и если бы надо было определить это кратко, то я бы сказал так: Афина была жрицей, которой ясны были силы природы. Можно и иначе сказать: поскольку ей не­чего было терять и нечего ждать от жизни, она шла дальше других, она рисковала больше других, и в конце концов сама превратилась в те силы, которыми желала повелевать.

Она работала в супермаркете, служила в банке, по­том еще где-то, но при этом неизменно оставалась жрицей. Я прожил с нею восемь лет, и за мной долг – надо восстановить память о ней и неповторимые осо­бенности ее личности.

Трудней всего при сборе свидетельств было убедить людей, чтобы позволили мне пользоваться их подлин­ными именами. Одни говорили, что не желают быть замешанными в подобную историю, другие пытались скрыть свои мнения и чувства. Я объяснял, что истин­ное мое намерение – сделать так, чтобы все вовлечен­ные лучше поняли Афину, а в анонимные свидетельства никто не поверит.

Поскольку каждый из опрошенных полагал, будто об­ладает единственной и окончательной версией любого, пусть даже совсем незначительного эпизода, то в конце концов все согласились. Сопоставляя эти записи, я при­шел к выводу, что абсолютной истины не существует и правдивость эпизода зависит от того, насколько про­ницателен рассказчик. И нет лучше способа постичь самого себя, чем попытаться узнать, как смотрят на тебя другие.

Это вовсе не значит, будто мы будем делать то, чего от нас ждут, но, по крайней мере, лучше поймем себя. Это мой долг перед Афиной. Я обязан по крупицам восстановить ее историю. Воссоздать ее миф.