Римас посидел несколько секунд за рулем, тоже вышел, купил в киоске пачку сигарет и словно нехотя посмотрел вслед Лемке.

Лемке остановился у похоронного бюро, из которого скорбно и медленно выходили люди. Шестеро мужчин несли гроб, во всем преобладал черный цвет — черные костюмы, черные повязки и банты, черные лакированные автомобили, по которым рассаживались торжественно-скорбные люди. Наконец процессия медленно двинулась, Лемке перекрестился и, пройдя полквартала, вошел в цветочный магазин.

Римас проводил Лемке взглядом, безразлично посмотрел на вывеску похоронного бюро, на украшавшие витрину цветочного магазина гирлянды, вошел в автоматную будку, набрал номер, подождал и повесил трубку.

В маленьком цветочном магазине Лемке никто не встретил. Он прошел через контору и оказался в просторном дворе, превращенном в розарий. У одной из клумб стоял на коленях полный седой мужчина. Он разглядывал надломленную ветку и осторожно, словно имел дело с больным человеком, пытался подвязать ветку или подпереть ее рогаткой.

С улицы доносились звуки похоронного марша.

Лемке оглядел двор, сорвал небольшую розочку, уколол палец и поморщился. Садовник наконец заметил клиента и, торопливо поднявшись и отряхивая с брюк гравий, заторопился навстречу.

— Здравствуйте, здравствуйте. Что желаете? Могу предложить чудесные розы…

Во дворе появился молодой человек в рабочей одежде, и Лемке, обойдя садовника, направился к парню.

— Не беспокойся, отец. Этот господин мой гость, а не твой! — крикнул парень и, вытирая руки, пошел навстречу Лемке.

Садовник вздохнул, осуждающе взглянул на сына, но, заметив какой-то непорядок в своем хозяйстве, вновь опустился на колени перед кустом роз.

— Здравствуй, Вольфганг, — Лемке, улыбаясь, понюхал розу, — Вижу, у тебя много работы.

Вольфганг презрительно оглядел розарий, потер испачканные в земле ладони и спрятал их в карман брюк.

— Вы не часто заходите, господин Лемке.

Лемке улыбнулся и вновь понюхал розу.

— А где твой брат?

— Хайнц! — крикнул Вольфганг, на его крик с садовыми ножницами в руках во двор вошел белокурый детина, увидев Лемке, он бросил ножницы в куст роз.

— Не надо портить цветы, Хайнц, — нравоучительно сказал Лемке…

Шурик крутил ручку телевизора. Картинки сменяли одна другую. Наконец появился всадник с кольтами на бедрах. Шурик щелкнул всадника по носу и, довольный, улегся на кровать, звук он почти совсем убрал. Звук был ни к чему — ни английского, ни немецкого Шурик не понимал.

Ковбой с бесстрастным лицом, с приклеенной к губам сигаретой медленно ехал среди кактусов и не мигая смотрел на восходящее солнце. Конь нетерпеливо перебирал сухими ногами.

Шурик заложил руки за голову и потянулся. Парень на экране был что надо и вызывал симпатию.

Сажин вошел тихо и неожиданно, взглянул на экран и спросил:

— Сколько раундов он выдержит?

Шурик сел и спустил ноги с кровати.

Ковбой упал, лошадь поскакала, длинно взвизгнула пуля. Ковбой проверил, не погасла ли его сигарета, затянулся, молниеносно выстрелил в сторону зрителя, вскочил на почему-то оказавшегося рядом другого коня и поехал мимо кактусов дальше, не мигая глядя на солнце.

Сажин выключил телевизор и озабоченно спросил:

— Ты храпишь?

— Что?

— Я спрашиваю: ты ночью храпишь? — Сажин положил на стол портфель, который держал в руках, выдвинул ногой стул и сел.

— Я не слышал, но говорят, что потрясающе, — ответил Шурик.

— Тогда все в порядке, — Сажин раскладывал какие-то бумаги, — мы споемся. Зови ребят.

Курносая веснушчатая физиономия Шурика вытянулась, проходя за спиной тренера, он вздохнул и с сожалением посмотрел на телевизор.

— Еще надоест. Надеюсь, что ты выкроишь у телевизора время и успеешь взглянуть на Шенбруннский дворец. Правда, там сейчас не стреляют, — Сажин взял лежащую на столе австрийскую непривычно толстую газету и рассеянно перелистал. С одной страницы на Сажина глянуло знакомое лицо. «Пройдет ли Пауль Фишбах в парламент?» «Пауль Фишбах?» — Сажин задумался. Где он видел это лицо? Ведь не в австрийском парламенте…

Шурик выскочил в коридор и заглянул в соседний номер.

— Зигмунд, шеф зовет, — сказал он Калныньшу, расхаживавшему по номеру с книгой в руке. — Где Кудашвили?